Мазурик - Дмитрий Шимохин

— Это хорошо, — кивнул я. — Товар-то мой цел? Не растащили твои подруги?

— Нет-нет, что ты! — замахала она руками. — Пелагея хоть и дерзкая, но честная. Все в сохранности. Вон, в моем сундуке лежит.

— А продать что удалось?

— Шаль одну и чая немного. — Варя полезла в карман передника и достала мятый рубль и горсть мелочи. — Вот, рубль сорок вышло. А сукно… Сеня, не до торговли нам было эти дни.

Она положила деньги на стол дрожащей рукой, и рукав ее платья задрался.

Я перехватил девчонку запястье.

Варя ойкнула и попыталась вырваться, но я держал крепко. На тонкой, бледной коже, прямо у кисти, наливались фиолетовым свежие синяки. Грубые следы пальцев. Кто-то хватал ее, силой удерживая на месте. Сверху синяки были густо, неумело замазаны белой пудрой.

— Это что? — тихо спросил я, не отпуская ее руку. — Варя? Кто?

Она закусила губу, глаза мгновенно наполнились слезами. Секунда — и она разрыдалась. Глухо, безнадежно.

— М… — всхлипнула она. — Петруша, сын хозяйкин…

— О как. — Я нахмурился. — Соседки-то куда смотрели?

— Да что соседки… Пелагея его раз шуганула, так он притих. А вчера я одна в коридоре была, белье вешала… Он пьяный, Сеня. Третий день пьет.

Ее трясло.

— Зажал меня в углу… Лез под юбку, я еле вырвалась, дверь в комнату комодом подперла. А он под дверью стоял, смеялся. Говорит: «Подружки твои уйдут, я вернусь. Никуда не денешься».

— Дальше, — потребовал я.

— Грозился. — Варя подняла на меня полные ужаса глаза. — Сказал, если не дам — матери скажет, что я воровка. Выгонят меня. И еще… Околоточному наплетет, что я тут непотребством занимаюсь. Гостей вожу, притон устроила. Чтоб мне «желтый билет» выписали.

У меня скулы свело. Желтый билет. Волчий паспорт проститутки. Если Варе такое выпишут — это конец. В приличный дом не пустят, комнату не сдадут. Только на панель или в яму.

— «Пойдешь, — говорит, — по рукам, раз мне не даешь», — закрыла она лицо ладонями. — Мне идти некуда, Сеня. Денег нет, родни нет. Если выгонят с таким клеймом — я в Неву…

Я смотрел на нее. Маленькая, запуганная. Оставлять ее здесь было нельзя. Соседки — это хорошо, но они не сторожевые псы, у них свои дела. А этот упырь своего добьется или подставит девку.

Я сунул руку за пазуху, нащупывая тугой сверток с деньгами из «общака».

— Так. Вытирай слезы.

— Что?..

— Собирай манатки, Варя. Прямо сейчас. Остатки ткани, шали, свои пожитки — все в узлы вяжи. Сегодня же съезжаешь.

Я выложил на стол три рубля. Они легли рядом с теми деньгами, что она выручила.

— Это что? — Она отшатнулась.

— На комнату. Снимешь в другой части города. На Песках поищи или на пяти углах, там дешевле. Ищи сразу с соседкой, одной тебе нельзя. Я оплачу за первый месяц.

— Сеня… — Она смотрела на деньги как на икону. — Это же три рубля… А как же Анфиса с Пелагеей? Я же их брошу…

— О себе думай, — жестко сказал я. — Им желтый билет не шьют. А ты мне нужна целая и на свободе. Отработаешь потом. Тебя в обиду не дам, Варя. Поняла?

В ее глазах мелькнула надежда.

— Спасибо, Сеня… Я соберусь! Я мигом! Только девочкам записку оставлю…

— Оставь. И адрес новый потом шепнешь скажешь, что только для меня.

В этот момент над головой, на хозяйском этаже, грохнули тяжелые сапоги. Раздался пьяный смех и звук чего-то падающего. С потолка посыпалась штукатурка.

Варя вжала голову в плечи.

— Проснулся… — прошептала она.

Я посмотрел на грязный потолок. Руки чесались подняться и решить вопрос кастетом. Но нельзя. Слишком много шума.

— Ничего, — тихо сказал я. — Земля круглая. Свидимся еще. — Ладно, давай помогу.

И принялся вязать узлы, помогая ей собраться.

— Знаешь, лучше так. Сначала комнату найди. Потом за узлами придешь, аккуратно, чтобы не видели. Девчонки помогут вынести. Заодно и адресок шепнешь.

— Ой, точно.

Довязав узлы, мы покинули этот гостеприимный дом: Варя искать комнату, а я в приют.

К приюту князя Шаховского я подобрался аккуратно, чтобы меня не приметили, и скользнул к черному ходу.

Присев на корточки, вглядываясь в щель между дверным полотном и косяком. Сунул руку за пазуха достал проволоку.

— Ну, давай, родная… не подведи.

Осторожно ввел ее в щель. Металл тихо скрежетнул. Я вел, нащупывая холодное железо засова.

Вот оно. Тяжелый «язык» крюка.

— Иди сюда… — прошептал я.

Язычок засова неохотно, миллиметр за миллиметром, пополз вверх. Тяжелый, зараза.

Еще чуть-чуть…

Тук.

Глухой, мягкий звук падения металла о дерево прозвучал для меня слаще музыки.

Путь открыт.

Ржавые петли тихо, жалобно скрипнули, но я тут же придержал створку, не давая ей распахнуться широко.

Бесшумно притворив за собой тяжелую дверь, накинул крюк обратно на петлю и по лестнице поднялся на чердак.

Отсчитал балки. Первая, вторая… третья.

Вот она. Та самая.

Просунул руку в узкую щель между почерневшим от времени деревом и кирпичной кладкой трубы. Пальцы коснулись холодной, шершавой поверхности кирпича, пошарили в глубине.

Есть.

Я выгреб содержимое тайника на свет.

На ладони тускло блеснула сталь. Трехгранный стилет. Мое «перо».

Одним движением я сунул стилет в правый рукав, закрепив его там хитрым узлом, чтобы рукоять сама прыгала в ладонь при резком взмахе.

Раз парням нет ходу на чердак, то стоит их общак сразу забрать, потом отдам. Спице.

И тут снизу, прямо из темного зева вентиляционной отдушины, донесся звук.

Тихий, но отчетливый.

— Да пей ты, дуреха… — донесся до меня скрипучий, каркающий голос. — Пей, говорю. Легче станет.

— Не могу я, Петровна… — ответил ей другой голос, молодой, дрожащий, захлебывающийся слезами. — В горло не лезет… Как представлю… Ой, мамочки!

Я замер, превратившись в слух.

— Ой, матушка Петровна… — снова всхлипнул молодой голос. — Ой, беда-то какая черная… Как жить теперь будем? По миру ведь пойдем, как пить дать, по миру…

— Цыц, дура тряпичная! — гаркнула на нее старуха. — Не вой, и так тошно. На вот, глотни. Пей, говорю, до дна! Поминай нашу службу спокойную. Чай, не барыня, руки-ноги целы — выживешь. Это им, господам, падать высоко, кости ломать, а нам —