Кондитер Ивана Грозного 3 - Павел Смолин

том, что созидание есть форма соборности иная. Но не прав ты, Иван, в том, что нынче мы лишь разрушаем. Сие, — указал на город, на который изо всех сил стараюсь не смотреть. — Трагедия великая, но она — лишь первый, трудный шаг навроде разборки старого прогнившего дома, дабы на месте его новый, добротный выстроить. Поход наш Руси на пользу великую идет, и людям ее населяющим от мала до велика, на многие годы вперед.

— Не фарисейство сие, а истина, — одобрил политинформацию Силуан. — Об умерших помолимся, а кто жив остался, эвон, — указал в сторону причала.

С самого утра раннего сегодня массовое крещение жителей Астрахани началось, и сейчас, когда день перевалил глубоко за полдень, работа не закончена даже на треть. Многие из страха в Православие крестятся, но многие и по реальному зову души, пусть и замешанном на том же страхе и остром разочаровании в прошлых религиозных убеждениях. Слишком страшной и наглядной была демонстрация огня, который, как известно, самим Господом через меня оплоту Веры истинной передан.

Так даже сам Государь считает, и очень этим доволен не только из-за резко возросшей военной мощи его государства, но и потому, что увидел в огне предельно логичный для носителя мистического мышления символизм: вот теперь, с таким-то секретом, Русь становится полноценным преемником Византии. Формула «Москва — третий Рим, а четвертому не бывать», которая и раньше была на Руси в чести, нынче стала основным и разделяемым всеми, кто имеет доступ к информации, идеологическим стержнем. В том, что после нашего возвращения из похода и донесения новостей об эпичнейшей победе до всех уголков Руси, формула получит колоссальную подпитку.

Здесь мне вспомнился вчерашний разговор с Царем с глазу на глаз:

— Вижу, душа твоя в смятении, — проницательно заметил сидящий за столом в своем шатре Государь.

Одет «по-домашнему», в тонкий молочно-белый льняной зипун с мягким узким сафьяновым пояском, широкие шаровары того же материала и цвета, мягкие, «дышащие» чуни и маленькую шелковую шапочку-тафью темно-вишневого цвета. Сейчас она снята из-за жары и лежит на столе рядом с Государем на специальной подставке — символ власти особого места требует.

— Знаю что, как и зачем сделано было, но совесть грызет ужасно. Ничего, молимся с Силуаном, скоро пройдет, — ответил я.

— Знаешь, — кивнул Царь. — Но лишь то, что глаз, ушей да рук твоих касается. Да ты не стой, Гелий, садись, — указал на стул для посетителей.

Точнее — кресло, мягкое, с высокой, но в два раза меньшей, чем у «походного трона» Государя спинкой. Сев в него, я добавил в список достоинств еще и удобство.

— Спешу я, — понизив голос, Иван Васильевич положил руку на шнурок висящего на груди деревянного креста. — Семь скудных лет по ночам снятся. Людишки Господом мне вверенные от голода корчащиеся да мрущие. Зимы снятся — длинные, темные, лютые. Холод и мрак без конца и края… — Государь понизил голос, и я вздрогнул, впервые увидев в его глазах настоящий страх.

В этот момент я понял об Иване Грозном больше, чем за все время до этого. Он — Помазанник Божий, и в долг свой верит столь же истово, как в Бога в целом. Ответственность чувствует великую, груз этот ни много, не мало в миллионы человеческих жизней — нынешних подданных и тех их потомков, кому родиться из-за голодной смерти предка не суждено. Да, Царствие Небесное важнее Земного, но за последнее Царь несет всю полноту личной ответственности. Своим посмертием за Русь отвечает, и отсюда этот страх. Страх не справиться. Страх не оправдать ожиданий самого Господа. Страх потерять и пустить по миру то, что досталось ему от предков.

— Потому и жгу, Гелий! — посуровел он лицом. — Потому и ломаю! Не от жестокости — от спешки. Два года у меня. Два коротких, никчемных года, чтобы собрать запас, который на семь лет растянется. Сейчас — время изобильное, что мог — велел сделать, и сделано немало уже. Житницы казенные по городам строятся, зерном заполняются до самых стропил. Зерно беречь как зеницу ока наказано, не молоть, не продавать. Это — стержень. Другое — запас соляной, варщики нынче не щадя рук своих трудятся. От стужи велено людишкам поленницы казенные начать собирать, дабы в случае нужды великой и в особо лютые дни в лес заиндевелый не лезть, до смерти замерзая. Плуги твои, бороны — это сложно, но нужда в них велика. Не успел урожая ты пожать, но сказывают — добротный был, ибо земля аки пух была.

— Так, Государь, — подтвердил я.

— Кузнецам по Руси всей в большом количестве образки да чертежи переданы, и сейчас передаются. Кто сумеет — сумеет, а кто нет… — он пожал плечами. — Я не смогу спасти всех, но народ мой смекалист, трудолюбив да к трудностям сызмальства приучен. Верю — ежели не плошать, справимся. Все, кроме металла хладного да зерна, которого специальной долею изымать за так рука не поднялась, а посему покупать честно приходится, казны несметной не требует, а требует железного порядка, страха перед словом Царским и работы. Большой работы. Но казна — что вода в ладонях, всегда из нее серебро утекает, а обратно затекает ох неохотно, — Государь вздохнул. — Астрахань добро за своё коварство заплатила. А мы далее пойдем, в Степи. Нам нужны табуны, награбленное степняками серебро, там — людишки, которых к труду приставить нужно. Я сожгу степь, Гелий. Не из мести, хотя видит Господь — есть за что со степняков спросить, горя без меры они нам принесли. Потому сожгу, чтобы отсюда угрозы нам не было. Чтобы не мешали Русь крепить перед временами скудными. Чтобы ограбить их так, как они нас веками грабили, и добро это на пользу употребить.

— Тяжела доля твоя, Государь, — искренне посочувствовал я. — Всей ее не понять мне, но то, что вклад свой смертельный в дело наше общее вношу не смертоубийств да злодейства ради, а потому что так самой Руси нужно.

— Добро́! — улыбнулся Иван Васильевич. — Ступай теперь, да лишнего греха на себя не бери — мое решение было, и мне за него перед Богом ответ нести.

Глава 8

Струг неспешно нес нас на юго-запад от Астрахани. Сидя на палубе на скамеечке у борта, я на «плашете»-тонкой досочке писал ответ Софии.

«Любезнейшей супруге