700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция - Алексей Хренов

class="p1">Груз оказался небольшим новомодным алюминиевым чемоданом — блестящим, мечта банковского клерка, с двумя замками затянутыми металлическими шнурками, плотно зажатыми свинцовыми пломбами.

— Осмотрите пломбы и распишитесь, — велели ему.

Лёха расписался во всём, что подсовывали: в накладной, в декларации, в инвойсе, в журнале, и, кажется, даже оставил автограф лично в блокноте контролёра.

Документальный пакет был увесист — инвойс на 195 фунтов, куча разрешений на транзит, таможенная бумага: технический серебряный порошок 99.9%. Лёха почесал затылок:

— Странно… билет на Qantas стоит дороже всего груза.

— Тестовая партия! — бодро заявил чиновник от шахтеров. — За огромный контракт боремся. Сейчас время — дороже серебра.

Ему даже выдали деньги на дорогу — десять фунтов — и предписание доставить чемодан в Марсель и сдать на заводе компании вьон Пиполет.

Один момент покоробил нашего Лёху: отправителем значилась не рудник, а какая-то Pipez Entire Limited.

— М-да… я бы с такой фирмой ничего не стал бы подписывать, — подумал Лёха. Но промолчал. Чемодан был его билетом домой.

Перелёт до Дарвина вышел лягушачьей чередой прыжков: два часа полета, посадка, заправка, сэндвич, опять в воздух.

И спустя двенадцать часов после рудника Лёха снова стоял в Дарвине — там, где и началась его австралийская эпопея.

Конец мая 1939 года. Летающая лодка Short S.23 Empire, гидропорт города Дарвин.

Лёха протиснулся в салон летающей лодки, пригнувшись так, будто входил не в самолёт, а в чулан, где хранят ненужные вещи. Потолок давил, как и вся обстановка — дорогая, холёная и непривычная.

Салон напоминал вагон первого класса, которому кто-то приделал крылья. Широкие голубые кресла парами стояли у иллюминаторов, между ними — небольшие лакированные столики с серебристыми пепельницами. Пахло кофе, хорошим одеколоном кого-то из пассажиров и его родным самолётный запахом — смесь бензина, масла и выхлопа двигателей. Стюард проводил Лёху к его месту. На табличке около окна, значилось: Mr. A. Сox.

Человек в кресле у прохода поднял голову в точности в момент, когда Лёха пытался запихнуть свой чемоданом на багажную полку и Лёха едва не снёс ему голову своим металлическим сундуком. Лёха почувствовал себя бегемотом на премьере в оперетте.

У незнакомца был тонкий нос, чрезвычайно мобильная улыбка и глаза, в которых читалось то ли любопытство, то ли профессиональная навязчивость.

Он привстал, освобождая проход к окну.

— Пожалуйста, сэр, проходите, — сказал он слишком дружелюбно для человека, которого Лёха видел впервые в жизни.

Лёха улыбнулся, насколько получилось искренне.

— Спасибо, конечно.

И всё же взгляд его то и дело возвращался к тому типу. На табличке его билета, вставленной в рамку у кресла, значилось: Mr. A. Fox.

Фокс заулыбался так, будто всю жизнь ждал именно этого момента, и протянул руку:

— Давайте знакомиться! Нам все же больше недели вместе болтаться в этой консервной банке! Александр Фокс! Сотрудник Барклайс Банк Австралия. Ха-ха-ха! — он ткнул пальцем в табличку над креслом. — Прочитал вашу фамилию… Кокс! В этой авиакомпании большие шутники — посадить нас рядом!

Он рассмеялся громко, сердечно и может быть слишком долго. Потом он разговорился сам с собой. Он летит, видите ли, в Лондон, в головной офис банка; совещание, инспекция, отчёты, «всё это вам не интересно, мистер Кокс, конечно, но обязанности, обязанности…»

Он болтал о погоде в Лондоне, о качестве кофе в Сингапуре, о том, что имперские летающие лодки — лучшая штука после швейцарских часов.

И периодически бросал короткие, почти незаметные взгляды наверх, туда, где над их головами мирно покачивался Лёхин алюминиевый чемоданчик. Взгляды были быстрыми и цепкими. Человека, который делает вид, что смотрит на пейзаж, а на самом деле считает овец в чужом загоне.

Лёха, уставший от нервотрёпки последних дней, несколько расслабился и посмеялся про себя:

— Ну конечно. Фокс и Кокс. Судьба решила меня снова разыграть…

И самолёт качнулся, на волне, будто соглашаясь.

Конец мая 1939 года. Летающая лодкаShort S.23 Empire, Дарвин — Александрия.

Летающая лодка мягко оттолкнулась от понтона, загудела моторами, как деловая пчела, и побежала по воде — сначала робко, будто проверяя, не передумал ли кто.

В салоне всё задрожало: столики, пепельницы, даже мысли в головах пассажиров. Вода под Лёхиными ногами шипела и хлопала, как огромная мокрая простыня, которую кто-то пытался вытрясти.

Лёха почувствовал, как корпус лодки начинает стучать ритмичнее — будто под ними завёлся невидимый джаз-бэнд. Мадам через ряд крепче сжала перчатки, англичанин привстал в кресле, а Фокс расплылся в улыбке человека, который делает вид, что летает ежедневно, хотя внутри у него, наверняка, тоже всё плескалось и тряслось.

Разбег становился всё быстрее; нос лодки задрался, вода перестала бить, и вдруг — лёгкий толчок, почти поцелуй воздуха.

Салон выровнялся, дрожь ушла, звук стал выше и чище.

И правда — они уже поднимались, оставляя внизу сверкающую дорожку, которую поспешно стирали волны.

Дальше у Лёхи начался очередной день сурка размером с неделю. Подъём затемно, взлёт около четырех-пяти, две–три посадки, когда летающая лодка скакала по волнам так, будто пыталась сбросить с себя всех греховных пассажиров, и вечер в каком-нибудь приличном отеле, куда всех свозили чуть живыми, но улыбающимися.

Самый приятный в данном путешествии было то, что наливали почти без ограничений, кормили и даже была специальная курительная комната.

За это время он сроднился с Фоксом и пожилой парой через проход, методистским священником позади, австралийским бизнесменом от скотоводства и парой чиновников, образовав почти образцовую семью.

Мелкие заправочные станции Лёха перестал запоминать уже на вторые сутки — одни мокрые понтоны со шлангами и азиатскими заправщиками сливались с другими. А ночёвки в более крупных городах шли нескончаемой цепочкой: Сурабая, Сингапур, Бангкок, Калькутта, Карачи, Басра…

И тут с Лёхой случилась незапланированная ночёвка в Александрии.

При посадке самолёт скакал по волнам как проклятый, и Лёха, вцепившись в подлокотники, крепко сжал зубы и тыл, думая:

— Морской лётчик Хренов, герой флота… который на гидросамолётах-то ни разу не летал. Какие отважные всё-таки это люди, настоящие морские лётчики…

Он, конечно, разговорился с пилотами, облазил всю лодку, посидел в кресле второго… но вот так — мчаться по волне на бешеной табуретке, надеясь, что вода сегодня будет мягче бетона — нет уж, увольте.

Вода хлестнула по иллюминатору, корпус вздрогнул ещё раз, будто возражая, лодка замедлилась, и качаясь на волне, порулила к месту стоянки.

Стюард вышел в проход с выражением вселенского сочувствия пассажирам и объявил:

— Господа пассажиры, по