Опальная княжна Тридевятого царства - Кристина Миляева

по себе сжимались и разжимались, и мне казалось, что стоит лишь щёлкнуть ими — и эти ветхие стены рухнут, сложатся в пыль, не в силах выдержать концентрации того мрачного хаоса, что клокотал у меня внутри. Мысль была пьянящей, головокружительной и до ужаса опасной. Власть — вот что это было. Грязная, липкая, добытая на крови идиота, но власть.

С отвратительным, влажным хлюпающим звуком я выдернула окровавленный артефакт из груди Всеслава. Его тело, уже остывающее, с тихим, нелепым стуком окончательно рухнуло на пол, приняв ещё более неестественную позу. Я стояла над ним, тяжело дыша, а в ушах назойливо, как дьявольская мантра, звенела его предсмертная фраза: «Ты… пронзила… моё сердце… Как… романтично…»

— Романтично, блин, — выдохнула я, с брезгливостью глядя на липкий, заляпанный алым обсидиан. — Умереть от рогатого члена в сердце. Весь в белом и на белом коне не прискачешь с таким. Никакой пафос не спасёт.

Кот, прервав свой методичный, криминалистический обход тела, подошёл и ткнулся мордой в мою окровавленную, дрожащую руку, требуя внимания и давая понять, что пора бы уже переходить от рефлексии к действию. Его зелёные, раскосые глаза смотрели на меня без тени осуждения, но с немым, вполне отчётливым вопросом: «Ну, и что теперь? Каков наш гениальный план, о великая совершившая ритуальное убийство?»

— Что теперь… — тупо повторила я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, а на смену ему приходит ледяная, рациональная пустота. — Теперь, рыжий, нам надо… надо что-то делать с этим… — я мотнула головой в сторону тела.

Я не успела договорить. Снаружи, словно в насмешку над всеми моими потенциальными планами, раздался чёткий, громкий топот множества копыт. Не двух-трёх лошадей, а целого отряда. И голоса. Встревоженные, громкие, перекрывающие друг друга.

— Ваша светлость! Князь Всеслав! Вы где? Отзовитесь!

— Он сказал, что пойдёт сюда один! Настаивал! Говорил что-то о романтическом жесте и вечной любви!

— Свежие следы ведут к мельнице! Будьте настороже!

Я застыла, обмерши, ощутив, как вся та мощь, что только что переполняла меня, разом уходит в пятки, оставляя за собой лишь леденящую душу пустоту. Его свита. Естественно, этот поэтический кретин не прискакал в одиночку, он прихватил с собой целую свиту — зрителей, статистов для своего великого, последнего романтического подвига.

Дверь, которую Всеслав прикрыл за собой, с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, заливаемые лунным светом, возникли двое стражников в богатых, расшитых серебряной нитью ливреях с каким-то сложным гербом. Их взгляды, вышколенные и острые, скользнули по мне, стоящей с окровавленным, дымящимся тёмной энергией «скипетром» в руке, по коту, с невозмутимым видом вылизывающему лапу прямо рядом с телом их господина, и застыли, вытянувшись в струнку.

Наступила тишина, густая, как смоль, тяжёлая, давящая. Было слышно, как где-то за стеной пролетает сова.

— Убила… — прошептал один из них, молодой, с юношеским пушком на щеках, резко бледнея. — Ведьма! Она убила князя Всеслава!

Они почти синхронно обнажили мечи. Сталь злобно звякнула, высекая в полумраке синие искры. Я инстинктивно приготовилась к бою, сжимая в потной ладони свой дурацкий, но смертоносный артефакт. Энергия внутри, будто разбуженная звоном стали, снова рванулась наружу, готовая испепелить, разорвать, уничтожить, смести этих солдафонов с лица земли…

Но второй стражник, похоже, старший по званию, мужчина лет сорока с жёстким, обветренным лицом и шрамом через бровь, резко опустил меч, сделав успокаивающий жест своему напарнику.

— Стоять! Не двигаться! Опусти меч, дурень!

Он осторожно, не сводя с меня колючих, изучающих глаз, сделал шаг вперёд и склонился над телом. Он внимательно, с профессиональной хладнокровностью осмотрел аккуратную рану, бледное, умиротворённое, почти счастливое лицо Всеслава, потом медленно перевёл взгляд на меня. На моё испачканное кровью и грязью платье, на дикий, нечеловеческий блеск в глазах, на каменный фаллос в моей руке, от которого всё ещё исходил лёгкий, зловещий пар. И на его суровом лице отразилось не ужас, не ярость, а… нечто иное. Почти благоговейный трепет. Узнавание.

— Она не убивала его, — тихо, но очень чётко и ясно сказал он своему напарнику, не отводя от меня взгляда. — Она… приняла его жертву. Взгляни на его лик. Он умиротворён. Он достиг того, чего желал.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то язвительное, убийственное, разоблачающее этот идиотизм, но он внезапно опустился передо мной на одно колено, склонив голову в почтительном поклоне.

— Простите нас, госпожа, что осмелились потревожить великий обряд. Мы не ведали, что он свершится в эту самую ночь. Мы лишь ждали сигнала.

Я смотрела на его склонённую голову, на седые пряди в его тёмных волосах, полностью ошалев. Что за великий обряд? Что за жертва? Что, чёрт возьми, вообще происходит? У них у всех здесь крыша поехала?

— Ваша преданность Тёмной Владычице и ваша… сила… были известны князю, — продолжал стражник, не поднимая головы. Его голос звучал глуховато, но с неподдельным пиететом. — Князь Всеслав много говорил нам о своей великой, всепоглощающей любви к вам, о своём желании принести себя в дар вам и ей. Мы не думали, что он… что это произойдёт так скоро и столь… буквально.

Тут до меня начало медленно, как тяжёлый жернов, доходить. Этот придурок Всеслав, оказывается, не просто был романтичным идиотом. Он был романтичным идиотом с конкретным, хорошо развитым религиозным уклоном. И он, видимо, успел наболтать своей доверенной свите о каких-то «тёмных владычицах», «вечной любви», выражающейся в самопожертвовании, и прочей ереси. А они, видя меня — «ведьму» — с окровавленным артефактом в руках рядом с его бездыханным телом, да ещё и с тем ореолом силы, что исходил от меня, сделали свои, вполне логичные для этого безумного мира, выводы.

Внутренняя, настоящая Я, Злослава, хохотала до слёз, до истерики, до боли в животе. Внешняя оболочка, Златослава, из последних сил пыталась сохранить на лице надменное, таинственное и отстранённое выражение, словно бы я действительно только что совершила некий высокий ритуал, а не прикончила назойливого ухажёра в приступе паники.

— Он был… достоин, — с огромным трудом, скрипуче, выдавила я, надеясь, что звучит многозначительно и мистически, а не как сомнамбула, только что вышедшая из комы.

— Он был принцем крови! — воскликнул стражник, поднимаясь с колена. В его глазах горел странный фанатичный огонь. — Единственным наследником и правителем Тричетвёртого царства! И теперь… теперь его великая жертва не может остаться безответной! Тёмная Владычица должна быть милостива! Вы… вы должны занять его место! Принять бремя власти!

В моей голове что-то щёлкнуло. Зазвенело. Загудело. Как будто в неё ударил колокол. Гром среди, казалось бы, уже окончательно ясного неба.

— Что? — это был не вопрос,