Молот Пограничья. Книга VII - Валерий Пылаев

Одни гласные, протяжные и ломаные — сам воздух не выдерживал их мощи. Они дрожали, наслаивались друг на друга и уходили в резонанс — жуткий, почти потусторонний звук, от которого дрожала даже земля под ногами

Херувим хлопнул крыльями и обрушился на меня сверху, не снижая скорости. Не атаковал — падал, как снаряд, вкладывая в удар всю ярость и весь вес в три с лишним сотни килограмм. Я едва успел перехватить Крушителя и шагнуть вперед, навстречу, чтобы не дать твари набрать полный разгон.

Мы столкнулись почти у самой земли. Фехтовать херувим, конечно же, и не пытался: ни стойки, ни выверенных движений — только запредельная мощь и ярость, белая и ослепительная, как сам свет. Каждый удар — прямой, тяжелый, способный переломить кость или разорвать сталь. Клинок в его руке свистел, рассекая воздух, и каждый взмах оставлял после себя горячий след, от которого вспыхивали мох и трава вокруг.

Я уходил, блокировал — тут же отвечал. Крушитель гудел в руках, принимая удары и отдавая их обратно, и с каждым столкновением земля под ногами все больше превращалась в раскаленное месиво. Где-то за спиной кричали, гремели выстрелы, но я их почти не слышал — весь мир сузился до одной точки — там где молот встречал клинок из неведомого материала.

Херувим давил. Силой, весом, яростью и ростом в полтора раза выше моего. Каждый удар приходилось гасить всем телом, уходить в сторону, скользить, чтобы не принять его напрямую. Но этой первозданной мощи я мог противопоставить то, чего было у твари, лишь недавно порожденной Тайгой.

Умение. И опыт тысячи подобных схваток — и из этой жизни, и из прежней.

Когда очередной взмах прошел мимо, я отступил еще на пару шагов, крутанулся на месте — и со всей силы швырнул Крушителя херувиму в грудь. Такого он явно не ожидал — пошатнулся, взмахнул крыльями, пытаясь удержать равновесие.

Но не успел.

Я протянул руку — и Крушитель рванул обратно и лег мне в ладонь. Без задержки, без усилия, даже без приказа — будто сам только этого и ждал. Чары, заключенные в кресбулате и стали, вспыхнули первородным пламенем и сердито загудели, готовясь обрушиться на огромного противника.

Я хотел ударить клювом, загнутым шипом, чтобы наверняка пробить грудь насквозь, но не успел развернуть молот как следует — удар пришелся боком боевой части.

Но и этого хватило. Ребра — или что там у было под кожей у херувима — с хрустом треснули. Я почувствовал, как поддается сопротивление, как ломается что-то внутри тела твари, и оружие уходит глубоко в плоть.

Херувим дернулся. Не резко — будто с запозданием, как если бы боль от раны дошла до него не сразу. Клинок приподнялся, пытаясь достать меня хотя бы напоследок, но тут же рухнул вниз, ткнувшись гаснущим острием в землю и повиснув рукоятью в огромной руке — даже умирая, тварь так и не разжала пальцы.

Я отступил. Херувим попытался шагнуть следом — и не смог. Огромное тело осело на мох, тяжело, с глухим звуком, и крылья расползлись по сторонам, подминая траву и ломая ветки.

Свет погас не сразу. Сначала померк, словно его просто убавили, потом дрогнул и начал уходить, втягиваясь куда-то внутрь — в рану на груди, в борозды, оставленные когтями бесов, в саму плоть херувима. Последними потухли глаза, и в этом угасающем свете не было уже ни ярости, ни движения — только пустота и почти человеческая усталость.

И облегчение — будто остатки души в измененной аспектом твари сами радовалось, что все закончилось.

Тишина после боя навалилась сразу — тягучая, вязкая, почти оглушающая. Где-то еще потрескивал огонь, догорали ветки, и медленно оседал на землю дым, но все это казалось далеким и неважным. Я стоял, глядя на поверженное тело, и только сейчас начал по-настоящему чувствовать, как гудят руки, как ноют суставы после принятых ударов и как тяжелеет дыхание — запоздало, будто измученное тело только сейчас решило спросить за все, что в драке выписало авансом.

Седой первым нарушил тишину — хрипло выдохнул, рукавом вытирая пот со лба. Вольники осторожно поднялись, оглядываясь по сторонам, словно ожидали, что из леса вот-вот выскочит еще одна тварь. А Гусь… Гусь стоял и смотрел на поверженного херувима, широко раскрыв глаза и не мигая.

— Это… мы его?.. — выдавил он, не отрывая взгляда от тела.

— Мы, — ответил я. — В следующий раз сначала думай, потом стреляй. Или в суп.

Голос прозвучал ровно, почти спокойно, хотя внутри еще гудело от боя. Злости не было — только усталость и напряжение. Я сделал шаг назад, потом еще один, машинально увеличивая дистанцию, будто это еще могло иметь значение.

Отойти получилось — а вот уйти не вышло.

Неведомый аспект не исчез. Я почувствовал его раньше, чем увидел. Не как у бесов — не тяжелым, бурым потоком, который разливается по земле и тянется к ближайшему Одаренному — а иначе.

Свет вырвался из тела херувима узким лучом — прямо из раны, оставленной Крушителем. Не рассеянный, не расползающийся, будто уже заранее прицелился прямо в меня и все это время готовился сорваться с привязи и ударить.

Кто-то вскрикнул. Кажется, краснолицый вольник. Молодой выронил ружье и зажмурился, прикрывая лицо рукой. Седой что-то рявкнул — коротко, резко, но я уже не разобрал слов.

Свет ударил. Не обжег, не отбросил — просто вонзился в грудь раскаленной иглой и прошел сквозь меня, не встречая сопротивления. На мгновение показалось, что я перестал чувствовать тело — руки, ноги, даже дыхание. Только этот поток и гул, от которого закладывало уши.

Деревья вокруг затрещали. Где-то лопнула кора, с хрустом сломалась ветка, и Крушителя вырвало из руки и швырнуло куда-то в сторону. Жар, от которого горело все вокруг, разливался и под кожей. В груди, в плечах, под ребрами, там, где только что прошел свет, и от этого становилось… слишком.

Слишком ярко, слишком громко, слишком много.

Последнее, что я увидел — как под ногами вспыхнул мох.

А потом все исчезло.

Глава 7

Я пришёл в себя не сразу — сначала появилось ощущение тяжести. Одеяло давило на грудь, под спиной — жёсткая, неровная постель, набитая чем-то колючим. То ли соломой, то ли сухой травой. Пахло деревом, дымом и еще чем-то знакомым, но неприятным — будто кто-то очень долго не мылся.

Впрочем, этим кем-то вполне мог оказаться и я сам.

Над головой были не ветки и