Отступление - Константин Градов

не стал — не время и не место, да и незачем: разбирать тут было нечего, всё разобралось само, одним взглядом на расщеплённый дуб. Я поймал за плечо первого унтера, что оказался рядом, — это был не Фомин, Фомина я не видел с рассвета, — и прокричал ему в самое ухо, потому что иначе не слышно:

— На третьих дубах не собирать! Дубов нет! Второе — брод у красной крыши, вниз, под берег! Передай по цепи: первого нет, всем на второе!

Он кивнул — понял ли, я не был уверен, но он пополз передавать, и я пополз за ним, дублируя, хватая людей за плечи, разворачивая на второе. Второе место было дальше и ниже, под самым берегом, в мёртвом от той стороны углу; туда германский вал не доставал, потому что оттуда не видно, а по невидному он не бил — берёг снаряды даже он.

И всё-таки, когда я сволок остатки правого крыла к береговому углу и стал считать, нас было больше, чем должно бы после такого молота. Разнесённые точки сработали: накрыло не всех разом, а по частям, и по частям же промахнулось.

Я этому не радовался. Под тремя дубами лежали те, кого я сам туда послал. Я не роту сберёг — я потерял её меньше, чем мог бы. Это разные вещи, и я знал, которая из них моя.

Красная крыша у моста теперь горела. Черепицу, которую немец щадил, пока с неё смотрел, немец же и запалил, когда с неё сошёл: пункт свою службу отслужил, стал не нужен — и его бросили в общий костёр.

У брода, напротив горящей красной крыши, под нашим берегом, в мёртвом углу, я и собрал то, что осталось от правого крыла, и оттуда мы стали бить по бродам.

* * *

Германец шёл по бродам, и по бродам мы его и встретили.

Первую волну остановили. Я говорю это просто — просто оно и было, работой, не подвигом. Зотов со своим максимом стоял на правом крыле, откуда доставало до главного брода. Площадку его снесло ещё валом; он оттащил машину не на запасную, запасную тоже накрыло; тогда он оттащил её в третье место, какое сам присмотрел утром, — не по моему указу, по своему глазу, — в воронку от тяжёлого, свежую, глубокую, с готовым бруствером из выброшенной земли. Оттуда и работал.

Я подполз к нему, когда он уже бил. Он лежал за щитком — и стрелял короткими: пройдётся по группе, что поднялась для броска, и молчит, ждёт следующую. Акимов подавал ленту. Второй номер у Зотова был не Акимов, Акимов при Прошке, — но того второго номера я на площадке не увидел и не спросил куда; спрашивать было некогда, а ответ я и так знал.

— Держишь? — крикнул я.

— Держу, — сказал Зотов, не оборачиваясь. И, переждав очередь: — Воды в кожухе на донышке. Закипит — сушняком пойдёт.

Я оглянулся — воды взять было негде, всё, что стояло по площадкам, снесло. Мочой доливают в такой час, я про то читал и знал, да говорить не стал: сам сообразит, когда прижмёт. Не прижало пока. Пока держал.

Прошка со вторым максимом стоял на левом крыле, и левое крыло было дальше, и я к нему за весь тот бой не добрался — добрался уже к вечеру. Но машину его я слышал. Прошка бил не так гладко, как Зотов, — то длиннее возьмёт, то смолкнет надолго, — но бил вовремя и по делу. Не сделал ничего, о чём после складывают, — просто не отпустил свой брод, покуда по нему шли. Мне и этого было выше головы.

Волна докатилась до нашего берега и легла. Часть её мы срезали на воде, часть — на подъёме, часть залегла в мёртвом пространстве под берегом и там осталась. Пехота германская в тот раз не полезла на рожон: попробовала брод, получила по броду, откатилась за реку — переждать, перегруппироваться, начать сызнова, не спеша, как всё они делали. Это была их первая волна и наша первая передышка, и в передышку эту я насчитал новых своих.

Ершова убило на подаче.

В то утро связку его разметало: Клюева завалило, откопали живым; а самого Ершова, старшего, кинули к пулемётам подавать — подавать было некому. У машин вторых номеров выбивало быстрее прочих — второй номер всегда с краю, всегда выше, ему первому и достаётся. Ершов подполз к прошкиному максиму с лентами — тремя коробками разом, волок жадно, чтоб не бегать дважды под огнём, — и на подъёме к площадке его достало осколком. Не пулей с того берега — ближним осколком, от снаряда, что лёг коротко.

Клюев потом божился: наш. Может, и наш. Проверять я не ходил, да и нечего было проверять. В книжку записал просто: убит осколком при подноске лент.

Осколок вошёл под лопатку. Ершов дополз до площадки — дополз с коробками, донёс, — положил их и сел, будто отдохнуть, и больше не встал.

К вечеру он попробовал ещё дважды, и оба раза мы его удержали, и оба раза дешевле, чем в первый: пристрелялись, приноровились. А после третьей волны, уже в сумерках, он отстал. Не ушёл — отстал. Затих за рекой.

Тишина после такого боя бывает хуже грохота. В грохоте хоть понятно, что делать: лечь, ползти, кричать, тащить, стрелять. В тишине слышно, чего уже нет.

Я стоял у хода, считал своих по голосам и силуэтам и всё время ловил ухом правую сторону. Там тоже должно было стрелять. Должно было ругаться, кашлять, звать санитаров, требовать ленты, воду, носилки.

Справа было тихо.

За рекой, где догорала красная крыша, немец не шевелился. Ему спешить было некуда.

А далеко в нашем тылу, много правее, чем стоял хоть какой наш, взлетела белая ракета. Повисела и опала. За ней другая, левее.

Я смотрел на них и не говорил ничего. Говорить было некому.

Глава 7

«Открытый фланг»

Приказ держаться пришёл ко мне под утро, когда держаться было уже не за что.

Принёс его ординарец из батальона — не Журавлёв, чужой, из первой роты, пробравшийся ко мне низом, по лощине. Он полз в темноте два часа с половиной, порвал шинель, потерял фуражку и был счастлив уже тем, что дошёл живым. Бумаги при нём не было — устно: «Подполковник велел передать: держать позицию до особого распоряжения,