Кротовые норы - Сергей Сергеевич Мусаниф

двери не выставил, — сказал он. — И, казалось бы, с одной стороны, а куда ты денешься с крейсера посреди космоса? А с другой, ты же супердиверсант и мегасаботажник корпорации, и черт знает, каких дел ты при желании можешь тут натворить, так? Но я-то тебе верю.

Это только слова.

Я не сомневался, что за мной ежесекундно следят, и хотя у меня была определенная свобода передвижений (по крайней мере, мне так сказали, сам я пока по крейсеру шататься в одиночку не пробовал), я был уверен, что тут есть зоны, в которые меня не допустят.

А так-то у меня даже оружия не отобрали. Да и зачем? С одним игольником на полном десантников крейсере много не навоюешь, а для суицида есть и более изысканные способы.

Двести Тридцатый не даст соврать.

Его самоубийство никак не шло у меня из головы. С моей точки зрения, его ситуация никак не была безвыходной. Да, он гарантированно не смог бы достичь основной цели операции — захватить меня и оттарабанить на планеты родной корпорации — но он вполне мог пойти на прорыв, и еще не факт, что десантники Бояринова сумели бы выкурить его из местной канализации.

Вместо этого он выбрал смерть от собственной руки. Но его ли это был выбор или кто-то принял решение за него?

Я даже представлял, как это может быть сделано чисто технически. Анализ текущей ситуации и рисков, после чего — щелк — и у него принудительно включается до этого момента спящий профиль самоубийцы, который действует на вбитых в него рефлексах и автоматически делает все остальное еще до того, как мозг Двести Тридцатого сумеет осознать, что вообще происходит. Я пытался вспомнить лицо Двести Тридцатого за несколько секунд, прежде чем он пустил в себя две разрывные иглы, но у меня плохо получалось. Удивился ли он? Испугался? Смирился с положением дел? Черт его знает. Стандартное лицо мультика существует не для того, чтобы транслировать эмоции вовне.

Но этот вариант был вполне осуществим. Я прекрасно помнил, как во время попытки глубокого сканирования на Эпсилон-Центре мой собственный волшебник включился сам собой, не дожидаясь, пока я щелкну воображаемым тумблером.

Это пугало.

Я был почти уверен, что в моей голове нет закладки, которая вынудила бы меня покончить с собой (косвенно ее отсутствие подтверждалось тем фактом, что я все еще жив), но, возможно, там все равно присутствовало что-то такое, о чем я раньше не знал. И проблема в том, что никто, кроме Кэмпбеллов, не владеет этой информацией, а добраться к ней со стороны невозможно.

Кэмпбеллы же мне точно ничего не скажут ни при каком раскладе. Даже если я разыграю сценарий с возвращением и раскаянием.

— Я вот чего думаю, — сказал Гриша. — Ты — Двадцать Седьмой… кстати, ты никогда не хотел выбрать себе нормальное имя?

— Меня зовут Чед Тадески, — сказал я.

— Ну, это вряд ли, — сказал Гриша. — Следы Чеда Тадески теряются где-то в Муравейнике, и нет ни одного документа, подтверждающего, что пассажир с таким именем когда-либо покидал станцию. Полагаю, он не поладил с местными криминальными элементами и его тело растворили в кислоте, утопили в канализации или пустили на удобрения. Я имею в виду, ты никогда не думал взять себе нормальное имя? Постоянное?

— Зачем?

— Для друзей? — предположил он.

— У меня нет друзей.

— Возможно, они скоро появятся.

— Тогда им не составит труда называть меня Двадцать Седьмым, — сказал я. — Или какое там имя вы выберете для очередной легенды.

— То есть, внутренней потребности стать кем-то, кроме Двадцать Седьмого, у тебя нет?

— Я не могу стать кем-то другим. Я — это я, и мне все равно, как меня называют.

— Странный ты тип, ну да ладно, — сказал Гриша. — Я вообще о другом. Вот ты, значит, Двадцать Седьмой, а он был Двести Тридцатый, и между вашим про… рождением больше десяти лет разницы, так?

— Производством, ты хотел сказать? — уточнил я, заметив его оговорку.

— Происхождением, — выкрутился он.

— Говори, как удобнее, — сказал я. — Мне все равно.

— Выходит, что за десять лет было выпущено всего двести моделей, — ухмыльнулся он. — По двадцать в год. Штучный товар, получается.

— Получается так, — я уже понял, к чему он ведет, но у меня не было ответа на этот вопрос.

— Товар штучный и дорогой, — повторил Гриша. — Почему же Двести Тридцатым так легко пожертвовали? Только для того, чтобы мы не поняли, что он может на самом деле? Но ведь у нас есть ты, и та часть твоих похождений, о которой нам известно, изрядно впечатляет.

— То есть, ты на сто процентов уверен, что это было не его собственное решение?

— Ну, скажем, на девяносто восемь процентов, — сказал Гриша. — Как ты от них сбежал? Я про первый раз говорю, разумеется.

— Это уже начало допросов?

— Нет, — сказал Гриша. — Это обычная дружеская беседа в ожидании жратвы. Сидим, байки друг другу травим. Ты мне, я тебе. Так как ты сбежал?

— Это было во время боевой операции против «Ватанабэ», — сказал я. — Она прошла неудачно, и вся моя группа погибла. Я решил, что если исчезну сейчас, то меня сочтут мертвым и никто не будет меня искать. По крайней мере, первое время.

— Использовал стечение обстоятельств, получается, — сказал Гриша. — А как мысль о побеге вообще пришла в твою промытую корпоративными гимнами и кодексами голову?

Я пожал плечами.

— А как люди вообще решают перестать быть винтиками в огромной корпоративной машине и обрести свободу?

— Вот только не надо говорить со мной языком плаката или цитировать какие-то мутные левацкие листовки, — сказал Гриша.

— Я родился… ладно, меня вытащили из репликатора и сразу же указали на мое место, — сказал я. — Вот оно, ни вправо, ни влево, ни вверх, ни вниз. В какой-то момент, наверное, оно перестало меня устраивать.

— Но ведь, как я понимаю, никого больше не перестало?

— Я про других ничего не знаю и говорю только о себе.

— Вы разве не общались между собой? Хотя бы в пределах одного поколения?

— Общались, — сказал я. — Но планов коллективного побега, если ты об этом, мы не строили.

На самом деле, мы обсуждали теоретическую, только теоретическую возможность сделать родной корпорации ручкой и попробовать пожить вольной жизнью, однако все это было большей частью на уровне обычного трепа, и никаких реальных планов за ним не стояло. Но Грише я об этом говорить не стал.

— Получается, что