Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

— Атаман, — прервал размышления Заруцкого окрик Андрея Просовецкого, — гляди, атаман, а ведь свеи-то бок оставили без защиты. Можно ударить.

— Не гоже ворам князя Скопина и прочим подмогу чинить, — отмахнулся Заруцкий, хотя возможность представлялась ему прямо-таки идеальная. Расстояние от их позиции до открытого края дерущегося, истекающего кровью в жестоком противостоянии с ополченцами свейского войска было невелико. В самый раз чтобы разогнать коней для удара и врубиться в их строй, покуда они не успели развернуться и долгие списы свои выставить для защиты. А и успеют, так можно пальнуть из пистолей да и рвануть назад. Всё едино конница свейская занята рубкой с невесть откуда здесь взявшимися гусарами, которые дрались на стороне ополчения. — Пущай они там друг другу кровь пускают, мы тут посидим, поглядим на этом.

— Не гоже в стороне сидеть, — неожиданно влез «царь Дмитрий», подъехав к Заруцкому поближе, — когда кровь православная льётся. Вели собираться казакам, — добавил он, — я сам поведу их и детей боярских в атаку.

Хотел было осадить его Заруцкий, но не стал. Ведь как ни крути, а по всякому выходит, ему выгодно. Сложит «царь Дмитрий» голову, так и хорошо, а ежели побьёт свеев вместе с ним, ещё лучше. Он, Заруцкий, рядом с ним будет, когда на свейское воинство они обрушатся, не Трубецкой, не Долгоруков-Роща, а именно он, атаман казацкий. Поэтому ничего не стал ему говорить Заруцкий, вместо этого махнул рукой Просовецким, те и без лишних слов знали, что делать.

Не было труб, даже рожки, которыми подавали сигналы в поместных сотнях, молчали. Несколько тысяч всадников, казаки и дети боярские, на рысях обошли гуляй-город и помчались прямо во фланг шведам. Беззащитный, не прикрытый конницей, всё ещё отчаянно рубившейся в гусарами ополчения, фланг.

Среди шведов нашлись опытные унтера, успевшие поставить хотя бы часть солдат лицом в новой опасности. Длинные пики первого ряда опустились, встречая кавалерию, второй поднял их, создавая смертоносный для конницы забор из стальных наконечников, целивших лошадям в грудь и морду. У воровских казаков и детей боярских не было копий, как у всадников Лопаты-Пожарского, они атаковали в привычной манере. Обстреляли строй из пистолетов, а иные и из луков стрелы пускали, оказавшиеся пускай и не смертоносными, но весьма опасными для стоявших в плотном строю и не имевших возможности сдвинуться в сторону шведских солдат. Отъехав в сторону, в подобии рейтарского караколя, они дали другим обстрелять солдат, и лишь тогда прилично проредив шведский строй, все разом ударили в сабли.

И удар этот для сильно потрёпанных шведских полков, стоявших на фланге, был страшен. Они ведь уже больше часа вели бой с пешими ополченцами, бой упорный, измотавший обе стороны. Пускай ополченцы князя Скопина наседали, неся бо́льшие потери нежели оборонявшиеся и да что уж говорить куда лучше тренированные и вооружённые шведы, однако и самим шведам приходилось туго. Многим легко раненным приходилось возвращаться в бой, а против атаки казаков и детей боярских с фланга и вовсе встали все, кто мог держаться на ногах.

Когда казаки и дети боярские ударили в сабли, шведы, прореженные выстрелами из пистолетов и луков, продержались недолго. Русские всадники рубили их с седла, обрушивая тяжёлые сабельные клинки на головы и плечи, далеко не у всех прикрытые сталью кирас и шлемов. Они всё глубже врезались в строй врага, сея вокруг себя смерть. И шведы не выдержали! Сперва побежали раненные, решив, что им этой схватки не пережить, а следом бросились врассыпную солдаты задних рядов. Там стояли самые измотанные, дравшиеся с самых первых минут боя, у многих поверх колетов намотаны окровавленные повязки, прикрывающие лёгкие раны. Унтера пытались навести порядок, срывали глотки, крича команды, однако строй стремительно рассыпался. Правый фланг шведской армии погибал.

Мансфельд видел это и без зрительной трубы, и отреагировал со свойственной его натуре молниеносностью.

— Генерал Одоевский, — благодаря тому, что Мансфельд много общался с пруссаками, у который есть подобные фамилии, он легко выговаривал сложные имена московитских бояр и воевод, — берите весь свой адельсфан[1] и бейте по этим казакам и дворянам.

— Одними моими дворянами решил спасти своё войско, — заупрямился было князь, однако генерал легко перебил его.

— Мои рейтары нужны здесь, — отрезал он, — на случай, если этот генерал Скопин решит выкинуть один из своих знаменитых фокусов.

Спорить дальше Одоевский не стал. Сам, конечно, людей в атаку не повёл, не княжеское это дело, да и не воеводское тоже, для этого начальные люди поменьше есть, вроде Бутурлина-Клепика. Вон он-то и возглавил атаку новгородских детей боярских, обрушившуюся на рубивших пехоту казаков и воровских дворян Рощи Долгорукова. И снова закипела ещё одна жестокая конная рубка на правом фланге шведского войска.

Почитавшие, что победа уже у них в руках, дворяне с казаками, верные «царю Дмитрию», с отчаянной лихостью рубили свеев, а те могли только защищаться, не прикрытые собственной конницей. Вот только даже так их долгие списы не давали русским всадникам подобраться к рассыпавшейся на отдельные отряды, ощетинившейся пиками, будто ежи, пехоте. Шведы и наёмники стояли крепко, понимая, что лишь так могут выжить, несмотря на все дикие наскоки воровских казаков и детей боярских. Воодушевлённые же первым успехом и присутствием самого царя, который дрался едва ли не в первых рядах, разя врагов саблей, не хуже других, дворяне с казаками кидались в новые атаки, и порой им удавалось-таки разбить вражеские отряды, прорваться через пики, чьи наконечники скрежетали по панцирям и юшманам псковских дворян Хованского. Только у них были такие крепкие брони, остальные носили в лучшем случае тегиляи, кое-где укреплённые кольчужным полотном или стальными пластинами. И когда псковичам удавалось прорваться, они учиняли самый настоящий кошмар среди сбившийся вместе пехоты, их сабли собирали кровавую дань среди шведов и наёмников.

Когда же на них налетели новгородские дети боярские, началась такая жестокая рубка, что слов не хватит, чтобы её описать. И прежде псковичи недолюбливали и во всём старались превзойти новгородцев, теперь же столкнулись в открытом бою, и нелюбовь их переродилась в жесточайшую ненависть. Такую, что заставляет убивать родных братьев, если они оказались по ту сторону клинка. Казаки же никогда милосердием к врагу не славились, и для себя его не просили. Все дрались с почти нечеловеческой жестокостью. Сталь