Фантастика 2025-51 - Антон Лагутин

– Оставь свои картины, Ноэль. – Сэран смотрит в песок. – Они выпивают твою душу по капле. А человек без души жить не может.

Ноэль смеётся, но смех у него ненастоящий – колкий, царапающий, испуганный.

– Сэран, это уже слишком! Ты нарочно меня пугаешь?

И он отвечает без улыбки:

– Да. Конечно, нарочно… Посмотри, не Таи ли машет тебе рукою? Та девушка, что каждое утро приносит еду из деревни?

Ноэль щурится, глядя вдаль.

– Да, это она. – Он запинается. – Сэран…

– Иди. – Бледный легонько толкает его в спину. – Таи не стала бы приходить зря. А я догоню позже. Мне хочется ещё побыть здесь… я так редко вижу солнце.

Ноэль кивает ему, а потом бежит вдоль прибоя – в ослепительно-белое нигде, к невидимой Таи, которая ждёт его и машет рукою. Горькие брызги летят во все стороны, штаны уже промокли до колен. Он весь – солнце, соль и ветер.

Сэран долго смотрит ему вслед; губы беззвучно шевелятся. Я не слышу – угадываю слова.

– …Поздно… Но если понадобится, я сожгу все эти проклятые картины, одну за другой, Ноэль, чтобы вернуть тебе душу. Даже если потом ты будешь меня ненавидеть.

Порыв ветра, нежданный в этом испепеляюще-жарком затишье, срывает с его головы нелепую шляпу и треплет белые волосы. Океан блестит ослепительно. Соль и свет въедаются в кожу.

Жара.

Невыносимо.

Закрываю глаза…

Проснулась я лицом в подушку, под двумя одеялами. Воздуха отчаянно не хватало – отсюда и кошмары об удушливой жаре. За окном было темно. Кажется, до утра оставалось ещё далеко. Я встала, прошла к окну и выглянула наружу.

Туман. Ничего не видно.

Прохладный воздух в комнате освежил меня и изгнал последние призраки жутковатого сна. Через некоторое время взволнованность сменилась равнодушием, а затем – вновь апатичной усталостью. Я прилегла на кровать поверх одеял и сама не заметила, как уснула – на сей раз до утра. Проснулась рано. Укрытая – видимо, Магда заглянула ночью в комнату, услышав шаги, и позаботилась обо мне.

Неплохое начало нового дня.

До завтрака я разобралась с несколькими деловыми письмами, проглядела кое-какие счета и только затем позволила себе насладиться утренней безмятежностью за чашкой кофе и свежей газетой. На первых полосах не нашлось ни одной интересной статьи, они были полностью посвящены политическому скандалу – канцлер Алмании срочно отзывал своего посла. В интригах такого рода я не понимала ровным счетом ничего, да и не любила их, потому пролистала сразу до последних страниц, к экономическим новостям и светским сплетням.

Одна заметка сразу привлекла мое внимание.

В ней говорилось – какая неожиданность! – о краже только недавно обнаруженной картины Нингена. Подробности дела не совпадали с тем, что сообщил мне Эллис – неудивительно, вряд ли мистер Остроум, как подписался автор статьи, имел отношение к следствию. А вот история приобретения картины показалась мне весьма любопытной, хотя и изрядно мистифицированной.

«Неизвестный источник» мистера Остроума – кстати, не ла Рон ли скрывался за этим псевдонимом? – утверждал, что на картину указал… сам Нинген. Точнее, его призрак. Якобы мистеру Уэсту явился покойный художник и посетовал, что с его картиной обращаются неподобающим образом. На резонное возражение, что «Островитянка и цветы» спокойно висит себе в галерее и находится в прекрасном состоянии, погибший двадцать лет назад Нинген вздохнул и признался, что речь идёт о другой картине.

А затем – назвал имя нехорошего человека, хранящего «Островитянку у каноэ» вопиюще «негодным образом». Ну, дальше дело было за малым – наведаться к пребывающему в счастливом неведении владельцу неизвестного шедевра и выкупить картину за бесценок.

Так мистер Уэст получил ещё одну «Островитянку» в свою коллекцию.

Пожалуй, в этом абсурдном рассказе была доля истины. Наверняка владельцу галереи кто-то шепнул, что картину в нингеновском стиле видели на каком-нибудь развале. Надо потом спросить у Эллиса, как дело было на самом деле…

Вот неприятность!

Я совсем забыла о Рокпорте! Ведь теперь он наверняка станет следить за нами с Эллисом, уберегая мою честь от выдуманных посягательств. Под таким надзором и не встретишься толком… Разве что можно пригласить детектива в кофейню прямо в разгар дня. В «Старом гнезде» принято, чтобы хозяйка беседовала с гостями. Я часто подсаживаюсь за чей-нибудь столик, переброситься словом-другим, так что ничего предосудительного, даже с точки зрения маркиза Рокпорта, в беседе с Эллисом при таких обстоятельствах не будет.

Но не успела я обдумать эту идею, как Магда принесла мне записку от леди Клэймор.

«Прямо с утра?» – удивилась я, мельком взглянув на настенные часы, и пробежала глазами текст, написанный мелким аккуратным почерком. Закончила – и перечитала снова, уже внимательно.

Глэдис предлагала мне наведаться в гости. Заехать на ланч – и не к кому-нибудь, а к мистеру Уэсту.

«Это наверняка окажется интересно», – гласила приписка в конце, и тут я была всецело согласна с Глэдис. Какой замечательный шанс – узнать историю появления утерянной картины из первых рук, не привлекая Эллиса!

А уж потом, усыпив бдительность маркиза скромным и тихим поведением, можно вернуться к привычному образу жизни.

И – сейчас мне этого уже почти хотелось – поучаствовать в расследовании.

– Магда, – окликнула я служанку, невольно улыбаясь. – Будь добра, скажи мистеру Маноле, чтобы он подготовил автомобиль. Через полчаса мы едем к Клэйморам!

Домочадцы мистера Уэста говорили исключительно вполголоса, скромно потупив очи долу. У достопочтенной супруги лицо было заплаканное; во время беседы она время от времени прерывисто вздыхала, шептала трагически «Прошу извинить…», доставала вышитый голубой платок и промокала набежавшие слезы, напоминая при этом старую деву, страдающую простудой. Младшие дочки, очаровательные близняшки одиннадцати лет в скучных тёмно-серых платьях моды пятидесятилетней давности, тоже шмыгали носами и по большей части молчали. Сам мистер Уэст выглядел так, словно его минуту назад огрели по голове чем-то тяжёлым, и он никак не мог прийти в себя – отвечал невпопад, моргал часто, ронял под стол то чайную ложечку, то салфетку.

Пожалуй, самым разумным из всех казался старший сын Уэста, Лоренс. Этот милый юноша двадцати лет – мой ровесник, к слову – явно больше пошёл в мать, чем в отца. Кареглазый и светловолосый – сочетание редкое и красивое. Сложение ему досталось скорей спортивное, нежели изящное – я легко