Фантастика 2026-94 - Николай Владленович Басов

– Нет, – призналась Пенни.

– Такие глаза не должны утомляться от созерцания всяких звёзд, – высокопарно поддержал её новый собеседник и при этом не предпринял попытки подсесть. – Говоря, что наша гостья просто мила, ты, по-моему, её оскорбляешь, Ахим. Она хороша как первый подснежник и прелестна, как моя мать, когда ещё не знала моего отца. Уверен, что и имя у неё подстать. Не откажите признаться, как вас зовут-величают?

Пенни почувствовала, что помимо своей воли краснеет, причём вовсе не от стыда или возмущения, как того можно было ожидать, а от тайного удовольствия.

– Пенэлла. Но вообще-то я для всех Пенни.

Длинноволосый призадумался, словно взвешивая оба имени на весах своего воображения. Между тем Пенни вспомнила, где уже видела его: вчера вечером, на лестнице, когда они с Руной поднимались в тронную залу. Она ещё решила, что ему с таким наглым взглядом гораздо больше подошла бы Олета. Но, как говаривала бабушка, Торлон тесен. Раньше она этого не осознавала.

– Мне бы не хотелось оказываться в толпе тех, кого вы называете «всеми», поэтому я бы стал обращаться к вам Пенэлла. Однако я подозреваю, что пока я проговорю такое упоительно длинное имя, вы убежите. Поэтому я изменю своим принципам и примкну к большинству. Что новенького, Пенни?

Девочка прыснула, будучи не готова к столь витиеватому заигрыванию, и посмотрела на Ахима, ища поддержки. Старик хмуро разглядывал топор.

– Ваше имя тоже не отличается краткостью, – нашлась Пенни. – Но разве вы убегаете, пока его произносят? Давайте попробуем. Бо-кин…

Он принял её ребячество и отступил на два шажка, потом рассмеялся, подошёл поближе и совершенно серьезно предложил:

– Пенни, будьте моей женой.

Ахим крякнул.

Пенни потеряла дар речи.

Бокинфал стоял, терпеливо ожидая ответа. Только пальцы, лежащие на бёдрах, чуть заметно подрагивали от волнения. Неужели он не шутит? Он ведь должен понимать, что шутка вышла бы глупой. А если не шутит, то что делать ей? Самой отшучиваться? Сделать вид, будто не расслышала или не поняла? Притвориться глухой? Дура, о чём я думаю!

– Если я соглашусь, вы дадите нам с Ахимом договорить?

Кто это сказала? Тэвил, неужели я? И что теперь?

Бокинфал устремил на неё такой взгляд, что Пенни стало не по себе. Кажется, он понял её буквально, но, поскольку она сейчас сама себя не понимала, трудно было сказать, рад он подобному ответу или оскорблён.

– Связывая себя с ней, – заговорил ставший до этого момента почти лишним Ахим, – ты взваливаешь на себя тяжёлую ношу, сынок. Этой девочке предстоит, быть может, возродить культ великих героинь прошлого и самой сравняться с ними по важности совершённых ею подвигов. И если ты потом отступишься от неё в силу гордыни или ещё почему, каким бы длинным и красивым ни было у тебя имя, ты будешь в лучшем случае забыт потомками. Так что не спеши со своими чувствами, остерегись и одумайся, пока не стало слишком поздно. Упреждаю тебя.

В подобных случаях некоторые девушки, как слышала Пенни, предпочитают падать в обморок и тем самым освобождают себя от необходимости давать пусть даже уклончивый ответ. Олета, наверное, так бы и поступила. Тайра, та, скорее всего, предложила бы этому Бокинфалу сразиться и в честном поединке решить, кто чего достоин. Но она-то не Тайра и не Олета. Что же делать? Как утро не заладилось, так теперь до вечера мучайся… Мучайся?! Почему она должна себя обязательно мучить? Почему нельзя вместо этого получать удовольствие? Разве не сказала бабушка, когда она последний раз навещала её, фразу, которая тогда показалась ей обычной, а сейчас – провидческой: для кого мученье, а для меня – леченье?

– Я подумаю над вашим предложением.

Где же это она слышала, чтобы в подобных случаях отвечали таким образом? Может быть, вчера в тронной зале? Нет, кажется. Тогда… Она смотрит на этого Бокинфала, хочет броситься ему на шею, хочет почувствовать, как он будет её обнимать и целовать, но не делает ни шагу навстречу и отгораживается ничего не значащими словами.

– Подумайте, Пенни. – Юноша отстранил прядь волос с напряженного лица. – А ты, Ахим, за меня не переживай. Уверяю тебя, что без меня ей свои подвиги будет вершить гораздо труднее. А что до потомков, то наши потомки будут хорошо помнить своего деда и прадеда.

Пенни почувствовала, что последние слова обращены главным образом к ней. Он давал понять, что, глядя сейчас во все глаза на неё, думает не только о скорейшем удовлетворении вспыхнувшего в холодном коридоре желания, но и о будущем, их будущем. Бабушка говорила, что мужчины нужны не для удовольствия, а для священного бремени деторождения. В противном случае она должна их сторониться и нисколько по этому поводу не переживать. Что она и делала до сих пор. И никогда не подозревала, что с такой готовностью поверит первому встречному, угадавшему её настрой.

– Если ты поверишь ему, – словно читал её мысли Ахим, – то никогда уже не сможешь вернуться в Айтен’гард, для которой предназначена. Не знаю, давала ли ты соответствующий обет, но наверняка о нём знаешь. Не спеши соглашаться.

Что он имеет в виду? Соглашаться жить в Обители без мужа и семьи или соглашаться стать женой? Вместо этого Пенни спросила о другом:

– Вы что-то говорили о моём долге. Расскажите. Меня убьют?

– Могут. Как и всех нас. Зависит от тебя. Сейчас мы стоим на пороге большой войны. Или великого единения. Точнее, Великого Объединения. Если ты читала «Реку времени», то видела это место. – И он воспроизвёл по памяти: – «Река времени течет единым потоком, пока не упрется в преграду, которую не сможет преодолеть, но не потечет от неё вспять, а станет шириться и набираться мощи, и тогда зальёт собой все земли, и будет в силах людских заставить её сделаться либо гибелью, либо спасением».

– Нет, – смутила Пенни. – Мы с Руной пока так далеко не заходили.

– Я читал, – вмешался Бокинфал. – Я ведь тоже был когда-то писарем, так что кое-что в этом смыслю.

– Вот как? И что же ты смыслишь? – приготовился слушать Ахим.

– Бехема…

– Только не говори, что это пророчество и что когда-нибудь, очевидно, зимой на Бехеме произойдет затор, и она зальёт Вайла’тун.

– Но…

Ахим раздражённо стукнул кулаком по топору.

– Так думают те, кто думать не умеют или разучились. Бехема – река, но не река времени. Запруда на ней, на настоящей Сид’э – это те три народа, которые теперь мы видим воочию: вабоны, шеважа и венедда. Их великое единение станет огромной мощью, но даже тогда всё в итоге сведётся к тому, как и кто этой мощью распорядится. Ведь есть люди добрые, но есть и злые, а есть вообще нелюди, только внешне сохранившие человеческий облик. Теперь мы знаем, что имя им – ибри. И все они так или иначе стремятся к власти. Только каждый по-своему. Добрые люди живут надеждами и часто не видят угроз, которые необходимо незамедлительно устранять. Они производят впечатление ленивых увальней, однако в них живет большая сила, и несдобровать тому, кто покусится на их волю. Злые люди к власти стремятся, но не сами. Потому что все их желания и устремления порабощены нелюдьми, которых, разумеется, меньше всех, но которые действуют сплоченно, продуманно, жестоко и неторопливо. Настолько неторопливо, что многие до сих пор их вреда просто не замечают. Спроси сегодня любого вабона, кто построил этот замок. Она не ответит. Спроси его, почему мы с таким остервенением сражаемся с шеважа, называем их не иначе как дикарями и стараемся навсегда прогнать их из Пограничья. Он промолчит. А если ты спросишь, отчего он сиднем сидит дома, вместо того, чтобы отправиться хотя бы вниз или вверх по Бехеме и поискать новых, более удобных для жилья земель, он вообще решит, что ты рехнулся. Если ты умный, если ты писарь бывший, вот и скажи мне, почему так происходит, откуда это повелось?