Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

жуткой пародией на театр уродов, виденный им когда-то в детстве, только здесь для уродов была отведена не сцена, а весь зрительный зал. В ожидании начала представления мулы вели себя самым несдержанным образом — свистели, плевались, бранились между собой, кое-где уже мелькали раздувшиеся багровые кулаки и когти. Мулы кричали, выли, топали ногами и копытами. Мулы требовали немедленно поднять занавес. Мулы утробно хохотали, поводя мутными от серотониновой похлебки или эндорфиновой вытяжки глазами. Мулы готовились насладиться представлением.

А ведь их, в отличие от кукол, никто сюда не тащил, подумалось Гензелю. Эти существа вольны распоряжаться собой как вздумается. Они проводят дни за грязной, изматывающей работой, которая в конце концов сводит их в гроб, и получают за это гроши, но эти гроши, испачканные в слизи и крови, они несут именно сюда, в театральную кассу. Не в таверну, чтобы обменять на оглушающее нейроны зелье или наркотическую секрецию, дарующую эйфорию, а в театр. Несчастные плоды генетической хвори, вся жизнь которых похожа на дурную и злую шутку, готовы платить, чтобы наблюдать за тем, как страдает кто-то другой. Поэтому тяжелый бархатный занавес никогда не остановится. Он будет подниматься и опускаться бесчисленное множество раз, как лезвие гильотины. Пока в этом городе осталась хоть одна живая душа.

— Отвратительно.

Если Гензелю удалось быстро свыкнуться с театральной публикой, Гретель явно испытывала некоторую скованность. Невозмутимая внешне, не глядящая по сторонам, не вздрагивающая от резких выкриков, она походила на мраморную статую, скорее украшение театра, чем зрителя. Но Гензель ощущал ее внутреннее беспокойство, вызванное непривычным окружением. Привыкшая к тишине лаборатории, своей неизменностью напоминавшей тишину старого склепа, Гретель оказалась погружена в совершенно незнакомую и непонятную ей среду. Не стоило брать ее в «Театр плачущих кукол», подумал Гензель. И сам же оборвал свою мысль: а был ли выбор?..

— К запаху быстро привыкаешь, — беззаботно заметил он вслух. — Не переживай на этот счет.

— Я не имела в виду запах.

— Что тогда?

— Все остальное, — произнесла она с ледяной лаконичностью, вновь повернувшись к сцене.

Ради посещения театра ей пришлось сменить привычный лабораторный халат и мужские штаны на бирюзовое платье с длинными рукавами. И судя по тому, как ее тонкие бледные пальцы постоянно порывались поправить тонкую ткань, эта одежда определенно не казалась ей удобной. Время от времени Гретель пыталась ухватить пальцем прядь волос, забывая о том, что волосы, обычно торчащие в разные стороны беспорядочными вихрами, заплетены в косы и, по гунналандской моде, уложены под прозрачный платок. Наверно, не меньшие мучения испытывал бы сам Гензель, если бы оказался на званом ужине у архиепископа.

— Потерпи, сестрица.

Когда-то, много лет назад, он говорил ей то же самое. И она терпела. Тощая девочка с белыми, как снег, волосами, могла вытерпеть то, чего, казалось, вытерпеть невозможно. Но в этом и заключался ее талант. Делать невозможные вещи.

Гретель с раздражением поправила декольте. Гензель понадеялся, что она не заметила, какими плотоядными взглядами сопроводили это движение их соседи по ложе.

— Кажется, я не люблю театров.

— Я тоже с удовольствием пропустил бы сегодняшнее представление.

— Мы могли отказаться, — сказала она, но без особой уверенности в голосе.

— Думаю, не могли.

Гензель достал из камзола лист дорогой глянцевой бумаги и расправил его на колене, хоть и знал содержимое письма наизусть.

«Милый Гензель, спасибо, что помнишь про старика. Рад сообщить, что все уже свершилось наилучшим образом. Труппа моего театра получила пополнение, и ты тоже непременно получишь то, что заслуживаешь. Обязательно загляни на сегодняшнее вечернее представление в театре, надеюсь, оно приятно тебя удивит. И непременно возьми с собой свою прелестную сестру. Надеюсь увидеть вас обоих после представления за кулисами. Твой искренний старый друг К. Варрава».

Буквы были выведены каллиграфически, но их ровная вязь отчего-то выглядела зловеще, как петли паутины, оставленные на бумаге ядовитым пауком. Гензель спрятал письмо обратно в карман, надеясь, что перечитал его в последний раз.

— Мой искренний старый друг Варрава — неприятный и опасный тип. Который мгновенно вскрыл бы меня ржавым ланцетом без всякой анестезии, если бы я имел неосторожность проглотить медную монету. Однако он считает себя джентльменом старых правил. Любит производить впечатление и чтит традиции. Такой, знаешь, благодушный старый негоциант. Впрочем, все это ширма, такая же непроницаемая, как театральный занавес. И стоит только погаснуть свету, исчезает она столь же быстро.

— Даже не представляю, при каких обстоятельствах вы свели знакомство.

Гензель улыбнулся.

— Это было давно. Господин директор театра Карраб Варрава был очарован моим фенотипом. Подозреваю, больше всего ему понравились зубы. Ему подумалось, что я могу иметь успех у публики на театральных подмостках. Пришлось объяснить ему, что я не вижу своего будущего в театре. Что поделать, некоторые люди просто не созданы для искусства.

— Он так легко это принял? У меня сложилось впечатление, что он настойчивый господин, раз занимается таким предприятием.

— Конечно, принял, — Гензель рассеянно разглядывал тускло горящие театральные лампы, своей неправильной формой напоминающие выпирающие бородавки. — В попытке уговорить меня он потерял нескольких своих театральных агентов и вынужден был сдаться. С тех пор мы с ним заключили своеобразный уговор. И время от времени оказываем друг другу незначительные услуги. Он прелестный старик, вот увидишь.

— Не сомневаюсь, — сухо сказала Гретель, неотрывно глядя на пустую сцену. — Уверена, мы проникнемся симпатией с первого взгляда.

— И я почти уверен в этом, сестрица. В конце концов, вы с ним в некотором роде коллеги. Он содержит театр, где для забавы мулы кромсают друг друга. Ну а ты устраиваешь не менее кровавые баталии в своих пробирках, изничтожая миллионы живых клеток. Разница лишь в том, что на его представления приходит полгорода, а ты занимаешься этим, чтобы развлечь только одну себя.

Раздался третий звонок, и огромные лампы театра стали медленно гаснуть. Это произошло вовремя — Гензелю очень не понравился задумчивый взгляд Гретель, устремленный на него в упор.

Мулы в партере восторженно завизжали и завыли, зазвенело битое стекло, кто-то истерично, с надрывом, завизжал.

Театр оживал. Это было странное зрелище, от которого Гензелю сделалось на какой-то миг неуютно, а затем и попросту страшно. Прежде он воспринимал «Театр плачущих кукол» лишь как пространство определенного объема, со своими специфическими запахами и оформлением. Но едва стали гаснуть лампы, едва шевельнулся занавес, ему вдруг показалось,