"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я упал за бугор у опушки, у самых растащенных, укрытых лапником машин. Лунин рухнул рядом — тяжело, но по-звериному ловко для своих лет. Снял очки. Сунул в карман. Вжался.

Они пришли те же.

Худые впереди — расчистили небо. Двухмоторные следом легли на боевой. И стали работать поле.

Пустое поле.

Там, где утром стоял ровный рядок и где к обеду встал бы снова, будь моя воля не моей, — не было ничего. Обгорелые утренние остовы. Воронки. Брошенное железо. Они били по этому. По мёртвому. По уже сожжённому. Бомбы рвали землю там, где рвать было давно нечего.

Одна серия прошла по опушке. Срезала верхушки сосен. Осыпала нас хвоей, корой, щепой. Земля скакнула под животом.

Я вжался. Ждал следующей. Следующая легла дальше. Ещё дальше. Они растягивали удар по мёртвому полю, искали, за что зацепиться, и не находили. Здесь для них работы больше не было.

Один истребитель отделился от круга и пошёл вдоль леса. Не стрелял. Искал глазами. С высоты опушка, наверное, казалась ровной зелёной полосой, но вблизи наши укрытия были грубой работой усталых людей: свежие срезы белели, ветви лежали не той стороной, колея обрывалась у первого ствола. Я увидел всё это сразу, потому что теперь смотрел не на самолёт, а его взглядом.

Худой прошёл над нами так низко, что между ударами мотора слышался посвист воздуха. Тень скользнула по веткам. Укрытый рядом И-16 стоял в двух шагах; на его плоскости дрожал лапник, привязанный оружейником. Если ветка съедет, блеснёт фонарь.

Оружейник лежал по другую сторону колеса. Увидел то же. Протянул перевязанную руку и удержал ветку за комель. Лицо его побелело, но пальцы не отпустили. Истребитель дошёл до конца опушки, качнул крылом и отвернул к полю. То ли не заметил, то ли решил, что заметить нечего.

Только когда гул отодвинулся, мальчишка разжал пальцы. На бинте проступила свежая кровь. Он посмотрел на неё с досадой человека, испортившего работу, и прижал руку к груди.

— После, — одними губами напомнил я.

Он показал зубы. Не улыбнулся — просто дал понять, что услышал.

Но машины стояли.

Растащенные по одной, разведённые под деревья, укрытые лапником — они стояли. Их не нашли. Их негде было найти рядком — рядка больше не было. Мы растащили его руками.

Я лежал, вжав лицо в землю и хвою, и считал заходы. Считал и тогда, когда считать стало нечего, — когда они уже молотили по мёртвому, по утреннему пеплу. Пальцы сами вцепились в корни под хвоей и не разжимались, хотя разжаться было можно: по нам больше не били.

Они отработали пустоту и ушли на запад. Так же ровно, как пришли.

Тишина натекла обратно — с шорохом осыпающейся хвои, с чьим-то кашлем, с далёким, уже привычным за сутки стоном. Я поднял голову. Под соснами, в пятнах света и тени, стояли машины. Целые. Семь.

Лунин сидел рядом на корточках и смотрел на меня.

Он вынул очки, надел. Вытер ветошью руки — в земле, в хвойной трухе, — и не сводил с меня глаз. Потом перевёл взгляд на целые машины.

Он решил.

— Предчувствие, — сказал он наконец. Ровно, тихо, не спрашивая, кладя это слово между нами. — Хорошее у тебя предчувствие, товарищ младший лейтенант. Ты его береги. И помалкивай про него — не всякий тут поймёт, как я.

И полез обратно в развороченный капот — чинить то, что сегодня уцелело.

Глава 4

«Пара против тройки»

Ночью я не спал — чертил в голове.

С карандашом и бумагой я разложил бы всё по полочкам — стрелки, углы, секторы обстрела. Бумаги было жалко, карандаш стёрся до огрызка, а чертить приходилось на изнанке век, лёжа на спине в темноте и слушая, как рядом ворочаются и стонут во сне уставшие люди. Я чертил тройку — и видел, как она гибнет. Чертил пару — и видел, как она живёт. Оставалось малое: убедить в этом человека, который имел полное право меня не слушать.

Уцелевшие семь машин к утру двадцать третьего свели в сводную эскадрилью, добавив к ним то, что перегнали с соседней, тоже погоревшей площадки. Летать было на чём и было кому — не хватало одного: чтобы эти немногие возвращались. А возвращались не все. Их били в первом же заходе, поодиночке, и причина была мне известна — и наперёд, из книг, и по делу, за эти двое суток, — и оба знания впервые сходились в одно, которое можно было сказать вслух, не пряча источник.

Дело было в тройке.

Наши ходили звеном по трое — клином, как гуси: ведущий и два по бокам. Так было в наставлении, так учили в школе, так летали отцы. В быстром бою клин рассыпался на первой же атаке; крайний отрывался, за его хвостом не успевали следить, и «фридрих», зайдя сверху, снимал его первым.

А пара — это двое. Ведущий бьёт, ведомый смотрит назад. Двое, у которых на четыре глаза всё небо: мёртвую зону каждого держит под присмотром товарищ. Знал я это не из наставления — из того, что впишут в наставление ещё не скоро, год, если не два, и большой кровью.

Гришина я поймал у КП на рассвете. Он пил из мятой кружки что-то, что называлось чаем, и по красным векам видно было, что он тоже не спал.

— Товарищ капитан. Дайте попробовать ходить парой. Двое: я веду, ведомый прикрывает хвост. Не тройкой.

Он не поперхнулся, не рявкнул. Поставил кружку. Посмотрел на меня долгим утренним взглядом, в котором усталость мешалась с чем-то ещё.

— Наставление знаешь?

— Знаю. В наставлении — звено.

— В наставлении