"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Андрей Федин

Дворянин с понедельника. Часть 1

Глава 1

Камера меня любит. Это не самомнение. Это цифры. Сейчас передо мной сидели двенадцать тысяч человек. Ещё около сорока тысяч, по расчётам команды, должны были посмотреть запись. Вторые были удобнее: они не кашляли во время пауз, не выходили посреди важной мысли и могли поставить меня на скорость полтора. Зато первые уже заплатили, приехали и теперь ждали, что за несколько часов я объясню им, почему до сих пор не получилась та жизнь, которую они много раз обещали себе начать.

Камера снимала немного снизу. Под таким углом лицо казалось собраннее, подбородок — твёрже, а седина у виска добавляла словам весомость, которой самим словам иногда не хватало. Седина была настоящей. Остальное обеспечивали свет, объектив и человек за пультом — ему я доверял больше, чем некоторым соавторам своих программ.

Красный огонёк горел над камерой чуть левее центрального прохода. За семнадцать лет я привык смотреть рядом с ним, а зрителю казалось, что смотрю прямо на него. Человек по ту сторону экрана получал личное обращение. Двенадцать тысяч в зале получали то же самое одновременно. В этом и состояла значительная часть профессии: найти точку, в которой каждый считает себя единственным собеседником, хотя рядом расположились ещё одиннадцать тысяч девятьсот девяносто девять таких же «единственных».

Графитовый костюм сидел на мне без единой складки. Его шили на заказ с учётом сцены, света и моей привычки держать левую руку в кармане во время длинных пауз. Портной сначала пытался отучить меня от кармана, потом посмотрел запись трёх выступлений и признал поражение. Петличку спрятали под лацканом. Провод нигде не тянул ткань, голос шёл в зал чисто, и я слышал себя из колонок с едва заметной задержкой. Если задержка становилась чуть больше, возникало неприятное ощущение, что кто-то повторяет каждую фразу и делает это моим голосом, но с меньшей уверенностью.

Во рту ещё оставался вкус эфиопского кофе светлой обжарки, выпитого перед выходом. За кулисами его подали на две минуты позже, чем стояло в расписании. Координатор смотрела на чашку с таким отчаянием, словно опоздал не кофе, а главный спикер, причём вместе с площадкой. Я выпил половину, оставил вторую на столике и вышел точно по сигналу. Вечер пережил задержку без видимых последствий.

На огромном экране за моей спиной виднелись семь слов: «КАК ПОСТРОИТЬ СЕБЯ ЗА ДВАДЦАТЬ ОДИН ДЕНЬ». Слово «себя» дизайнеры сделали крупнее остальных. Мы спорили об этом почти неделю, хотя решение занимало минут пять. Человек охотнее платил за себя, чем за программу. Программа требовала дисциплины, ежедневных действий и неприятного знакомства с собственными привычками. Новое «я» можно было представить сразу — более стройным, богатым, свободным, спокойным и обязательно в хорошо освещённом помещении.

Я прошёл к краю сцены и остановился там, где свет уже начинал меня терять. Первые ряды подняли головы. В середине зала ещё шевелились. Одни устраивались удобнее. Другие допивали воду. Третьи проверяли сообщения в телефоне. На верхних ярусах реакция всегда приходила с задержкой. Сначала смеялись внизу, затем смех добирался до центра, потом до балконов. Если начать следующую фразу слишком рано, верхние ряды пропускали начало. Если ждать дольше, первые успевали решить, что пауза затянулась.

Я ждал ровно столько, сколько требовалось. Зал постепенно затих. При двенадцати тысячах человек тишина никогда не бывает полной. Скрипнуло кресло, звякнула крышка бутылки, в дальнем секторе закашлялся мужчина. Кто-то уронил телефон, но быстро поднял его, надеясь, что окружающие примут звук за часть технического сопровождения. Всё это мне не мешало. Напротив, по отдельным шумам я понимал, что остальные уже слушают.

— Большинство из вас знает, какое решение откладывает, — сказал я. — Вы можете назвать его прямо сейчас.

Несколько человек улыбнулись. Мужчина в первом ряду кивнул раньше, чем я договорил. Женщина рядом с ним посмотрела на свои руки. На балконе кто-то продолжал снимать, хотя на экране телефона я получался размером с пуговицу. Важно было не то, что именно они вспомнили. Важно, чтобы каждый выбрал одну отсрочку и хотя бы на несколько минут перестал объяснять её обстоятельствами.

— Не вслух, — добавил я. — Соседям достаточно собственных решений. Ваше они всё равно начнут улучшать.

Смех пошёл от первых рядов к середине. Верхние ярусы откликнулись последними.

Я подождал и вернулся к свету.

— Это может быть разговор, который вы переносите третий месяц. Работа, которую собираетесь сменить после отпуска. Книга, у которой уже есть название, первая глава и вы всем рассказываете, что скоро её допишете. Может быть, вы хотите начать заниматься собой, но ждёте более спокойного времени.

Я оглядел зал.

— Более спокойное время, судя по многолетним наблюдениям, занято и не принимает новых клиентов.

Снова засмеялись. На этот раз быстрее. Люди охотнее принимали неприятную мысль, когда первыми под удар попадали не они, а отвлечённое «время». Потом мысль всё равно добиралась до владельца.

— Я тоже люблю понедельники, — продолжил я. — У понедельника безупречная репутация. Он всегда впереди. В воскресенье вечером ему можно пообещать новую жизнь. В понедельник утром выясняется, что день уже занят совещаниями, письмами, срочными просьбами. Следующий понедельник примет то же обещание. Он воспитан и никогда не напомнит о предыдущем.

В зале засмеялись громче. Несколько человек повернулись к соседям. Одна женщина закрыла лицо ладонью, продолжая улыбаться. Мужчина возле прохода поднял телефон, возможно собираясь записать именно эту часть выступления. Для записи фраза подходила: достаточно короткая, чтобы поместиться под фотографией, и достаточно правдивая, чтобы не требовать пояснений.

Я дал смеху уйти.

Улыбки ещё держались, но люди уже перестали смотреть друг на друга. Они снова посмотрели на меня.

— Сейчас вспомните одно решение, — сказал я. — Не список из семнадцати целей, который вы составляете в январе и находите в заметках ближе к ноябрю. Одно дело.