Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

— И кого же поставить старшим воеводой над конной ратью, что у между Вышним Волочком и Торжком даст бой свеям? — спросил я у него, показательно не глядя на князя Пожарского, хотя и понимал отлично, каким будет ответ Мосальского.

— А хотя бы и Дмитрий Михалыча, — не подвёл меня он, указав на Пожарского. — Чем тебе, Михаил, не старший воевода для такого похода?

— А Ляпунов не обидится? — почти непритворно поинтересовался я.

Всё же Прокопий Ляпунов, как рязанский воевода, по месту был выше Пожарского, пускай тот и князь, а Ляпунов всего лишь думный дворянин. Зарайск, где воеводствовал Пожарский, входит в Рязанскую землю, и потому князь был в подчинении у Ляпунова. Вот только после жестокого боя у Торжка, сам Ляпунов не горел больше желанием снова водить людей в бой. Даже когда был съезжим воеводой при блокаде шведского лагеря, он в поле отправил своего младшего брата, а сам предпочитал торчать в Торжке вместе с Долгоруковым и Хованским. Но когда нужно было, снова сел на коня и взялся за саблю, уж кто-кто, а Прокопий Ляпунов точно знал, когда надо самому в бой идти. Мне бы этому у него стоило поучиться. Поэтому вопрос я задал скорее для вида, чтобы совсем уж сразу не соглашаться, а то выглядит так, будто Мосальский крутит мне как хочет.

— Не пойдёт Ляпунов снова в поле, — покачал головой тот, — ежели ты не прикажешь, конечно. И рязанских людей даст Дмитрию Михалычу охотней, нежели кому другому.

— Ну раз так, — кивнул я, обернувшись к Пожарскому, — то бери людей. Остановить, конечно, Густава Адольфа ты не сможешь, о том и не прошу. Но испытай снова в деле конных пищальников, уж очень мало им работы под Торжком досталось. Ну а как копейщиками конными воевать тебе родич твой, Лопата, подскажет ежели что. Он с ними славно управляется, сам знаешь.

— Ты меня знаешь, Михаил, — ответил Пожарский, — не подведу. Надолго запомнят меня свеи.

С этих слов его начался самый яркий и кровавый эпизод Тверской войны, и разразилась буря под Вышним Волочком.

Глава двадцать девятая

Бои местного значения

Я немного читал и слушал о войне — той самой, которую в моём времени можно было просто назвать войной и почти все понимали о чём идёт речь — но такой термин как бои местного значения был мне знаком. Вот только я не очень понимал разницу таких боёв с просто стычками, в которых участвует по десятку человек с каждой стороны, как в старом анекдоте про избушку лесника. Особенно в этом столетии, где мне пришлось водить не один, а несколько больших походов и сражаться с разными армиями. Сперва, особенно во время княжения в Литве, я разницы не понимал вовсе, не придавая значения тому, что один схватки называют просто делами, а другие уже боями. К слову, слова бой и сражение в этом веке вовсе не синонимы, отличались друг от друга количеством людей, участвовавших в столкновении и его важностью для всей войны. В общем, то, что в двадцатом веке в сухих сводках называли боями местного значения, в семнадцатом столетии в воеводских отписках и разрядных книгах звались просто боями.

Вот такие бои и начались между конной ратью князя Пожарского, и шведским авангардом, которым командовал, как вскоре выяснилось немец, ближайший соратник опального Мансфельда с забавно звучавшим для меня именем Додо по фамилии Книпхаузен. Самого Мансфельда, как рассказали первые же пленники перед тем, как отправиться к Ярославлю, отставили от войска, король отправил его воевать на Псковщину вместе с новгородским воеводой Одоевским.

— Решение мудрое, — заметил князь Хованский, узнав обо всем вместе со мной, — и нам на руку. Теперь свеи да новгородцы будут в узде держать вора Сидорку с Заруцким и моим родичем. Нам о псковских людях и казаках покуда заботы нет.

Как и предрекал Мосальский Иван Фёдорович Хованский вернулся в Псков и снова целовал крест самозванцу. Был принят, несмотря ни на что, и теперь его люди снова воевали вместе с казаками Заруцкого. А участия в попытке пленения «казацкого царя» и того, что именно Хованский договаривался со мной о переходе воровских воевод в ополчение, как будто и не бывало вовсе.

Теперь Пожарскому, который проскочил Торжок и двинулся к Вышнему Волочку, чтобы перехватить там передовые силы шведов, пришлось столкнуться не с битым уже однажды Мансфельдом, но Книпхаузеном, о котором никто толком ничего не знал. Тот вроде бы командовал немцами под Торжком, однако никак себя особенно не проявил, чтобы понять, что он собой представляет как командир.

Сильно порушенный и пожжённый ляхами Вышний Волочок только-только начал восстанавливаться, когда его занял Делагарди по пути к Москве из Новгорода. Отступивший от Пскова Горн принялся укреплять округу, выстроив здесь довольно много острожков, куда Одоевский разослал новгородских стрельцов. На них опирался Мансфельд, так же поступил и Книпхаузен. Он заменил не особенно надёжных, как он считал, стрельцов немецкими наёмниками и думал, что перекрыл все дороги к Вышнему Волочку и дальше на северо-запад, откуда шли главные силы шведов.

— Этот Книпхаузен думает, что крепко там сидит, — сообщил мне приехавший под Тверь муромский воевода Алябьев, который вместе со своими людьми участвовал в походе Пожарского, но младшим воеводой и князь прислал его сообщить нам, как идут дела, — занял все острожки, что ещё Делагарди велел выстроить в округе, подновил их и своих немцев туда посадил да пушки поставил. Малого наряду да ещё полковых, тех побольше даже.

В моём понимании это и означало крепко сидеть, вот только Пожарский и Алябьев вместе с ним были с этим категорически несогласны.

— У того Книпхаузена почти нет конных ратников, — пояснил он, — тех же, кто есть, он при себе держит, в Волочке. Потому князь покуда присматривается, но скоро начнёт те острожки по одному раскалывать, благо орешки только с виду крепкие, а надави как следует мякотка-то и полезет.

— Главное, чтобы зубы не обломал о те орешки, — покачал головой я. — Приказ мой князю Пожарскому излишне не рисковать и ежели видит, что дело худо, боя не принимать и уходить обратно к Твери.

Остаться без кавалерии в будущей битве со шведским королём мне совсем не хотелось.

Алябьев с моим наказом отправился обратно, мы же остались под Тверью, укреплять её теми же самыми острожками,