"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

теплой сакле, разморённые ежедневной баней, едой и первым за долгое время относительно долгим покоем. Дзагоев, разговорившись, рассказывал про свои горы — и слушали его даже те, кто обычно травил байки сам.

Он говорил о том, как здесь жили до войны и до всех войн, как строили сакли и башни, как враждовали и мирились роды, как ходили за солью через перевалы, которые мы теперь обороняли. Голос у него был неторопливый, и в этом голосе горы делались не грудой камня, за который умирают, а домом, у которого своя долгая память.

— Ту башню, что мы отбили, — рассказывал он уже слышанное, глядя в огонь. — Мои деды держали против царёва войска. При Шамиле. Заперлись, лестницы убрали, долго не давались. А взяли их, когда пушку подвезли. Камень человека держит, а пушку — нет. Любую крепость возьмёшь, было бы чем да хватило бы терпения.

Он помолчал и добавил, будто про себя:

— Только терпения у горы всегда больше, чем у того, кто её берёт. Это надо помнить, когда полезем на что покрепче нашего аула. А полезем, чую.

А назавтра пришла почта — первая за долгие недели, застрявшая где-то в горах вместе с обозами. Это был праздник почище бани. Роту было не узнать: суровые битые мужики сидели по углам, шевеля губами над серыми треугольниками. Кто улыбался, кто хмурился, кто украдкой тёр глаза. Письма из дома — штука на войне посильнее иного боя.

Калюжному пришло сразу три — от жены, накопилось на почте. Он читал их по кругу, то ухмыляясь, то мрачнея, и под конец ушёл куда-то один, сунув треугольники за пазуху. Кольке мать прислала письмо и засушенный кленовый лист — зачем лист, он объяснить не захотел, но берёг его пуще письма. Гнатюку не пришло ничего, и он делал вид, что ему всё равно, хотя видно было, что не всё равно. А новичкам и писать-то ещё некому — дома не успели узнать, куда их занесло.

Было письмо и мне. Из детдома. Я его вертел в руках дольше, чем надо, прежде чем распечатать: когда меня записали в без вести пропавшие, туда наверняка ушла бумага, и дети мои детдомовские месяцами не знали, жив я или нет. А теперь, выходит, узнали. И непонятно, где старые письма — их не быть не могло, но куда и зачем везти письма «без вести пропавшему»? Это — относительно свежее, и я полагаю, что в детдоме увидели ту «героическую» газету.

Я распечатал конверт, достал аккуратно сложенный, украшенный маленькими рисуночками в свободных от крупных, старательно-округлых букв местах, лист.

«Здравствуй, Вася», — узнал я почерк воспитательницы. — «Прежде всего мы с ребятами от всей души поздравляем тебя с получением звания Героя Советского Союза. Мы гордимся тобой, и с каждым днем все сильнее ждем конца этой ужасной войны, чтобы увидеть тебя в родных стенах».

Я моргнул и продолжил читать.

«Долгие, страшные месяцы не знали мы, где ты. Не знали, но верили в то, что ты — жив, и обязательно к нам вернешься».

Я представил. Месяц, другой, третий, четвертый… Все это — на фоне каскада новостей об отступлениях, перегруппировках и упорного вгрызания в каждый метр земли, которую нельзя отдавать врагу, потому что враг этот не контрибуций и кусочек территории отжать пришел, а физически убивать людей.

Дальше письмо писали сами дети, по очереди, разными почерками. Первым, крупными буквами, с нажимом, писал кто-то постарше:

«Товарищ Сидорин! А мы всегда знали, что вы живой. Нам говорили — пропал без вести, а Анна Петровна плакала. А мы не верили. И вот в газете вы, с Звездой. Мы её на стенку повесили, газету. Все ходят смотреть».

Дальше, помельче и вкривь, писал какой-то Алёшка:

«А правда вы генерала ихнего самого главного убили? Фельдмаршала? Тут спорили, фельдмаршал больше генерала или нет? Я говорил, что больше. Скажите им, что я прав».

«Понимаем, ты нас от фашистов защищаешь, даже маршала застрелил, но мы очень по тебе скучаем. Пожалуйста, пиши нам и больше не пропадай так долго, ладно?».

Постараюсь.

Потом совсем крупно, печатными, каждая буква с домик — младшие:

«Прыходити к нам. Мы вас ждём. Нюра нарисовала вам танк».

И последней — снова воспитательница, ровным учительским почерком:

«Василий, родной. Не знаю, дойдёт ли. Ребята замучили — каждый день про тебя спрашивают, ты у них теперь заместо всех сказок. Береги себя, если можно себя на войне беречь. Мы тебя дождёмся. Все до одного».

Я перечитал дважды. Потом отошёл за саклю, где никого, и постоял там, глядя на горы, пока не отпустило. Смешно. Прошёл Севастополь, катакомбы, облавы, две зимы войны, свалил фельдмаршала, получил Звезду, а как будто так и надо — война сама несет, потоком, а я гребу, как могу. А здесь… Здесь при взгляде на криво нарисованный маленький танчик в сердце щемит.

Я зашел в саклю, в тепло. Сел за стол перед затянутым плащом окошком, запалил окопную свечку и начал писать ответ, потому что не знал, когда еще получится, а не написать в ответ я не мог. Спите спокойно, малыши — «товарищ Вася», как и раньше, защищает от фашистов, и делает это без лишней скромности неплохо.

Через день Дзагоева вызвали в штаб. Мы ждали его как всегда в таких ситуациях — споря о том, поставит ли командование сложную или почти невыполнимую задачу. Дзагоев по возвращении с видимым удовольствием потянул время, откупившись коротким «Отдых кончился, бойцы!», а к вечеру собрал командиров. Когда я пришел, карту уже успели развернуть на столе, я бросил взгляд на пометки и выдохнул — халява кончилась только формально.

Глава 10

Дзагоев ткнул пальцем в точку карты, где ниточка дороги ныряла в гору и выныривала с другой стороны:

— Немец возит свое добро по дороге через хребет. Через тоннель. Пока тоннель цел, у него короткий путь к перевалам, в обход всего, что мы держим. Приказ — обрушить. Закрыть ему гору, — майор посмотрел на меня. — Сапера своего возьмешь, — вздохнул. — Только не говори ему, что он этот тоннель сам в 38-м прокладывал, может не узнает.

А? А, помню.

— Точно, Лев рассказывал, как на Кавказе дороги строил, — кивнул я. — Плохо, когда дело рук своих обнулять приходится, но что поделать?

— Война, — кивнул Дзагоев.

— Война.

— Срисовывай, — велел майор.

Я срисовал карту.

— Первый раз