Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

у нас в лагере по ночам огни синие горят, что мы мертвецов поднимаем работать. И главное — верят, ироды! Темнота деревенская, им что поп сказал, что баба на базаре — всё едино.

Я обошёл стол, подошёл к окну. На улице серела распутица. Грязь, вода, тающий снег. В такую погоду люди особенно суеверны — ни зима, ни весна, время, когда духи, по их мнению, просыпаются и вольнее всего ходят по земле.

Ситуация становилась скверной. Мы оказались в кольце блокады. Не военной, а суеверной. Если местные перестанут нам продавать еду и овёс, мы долго не протянем. Запасы таяли, а людей в артели прибавилось.

— Это ещё не все, — продолжил Игнат мрачно. — Степан говорит, что торговцы в городе стали с опаской на нас смотреть. Железо продавать не хотят. Порох — тоже. Один прямо сказал: не хочу с нечистой силой связываться, а то проклятие падёт.

Я выругался сквозь зубы. Рябов был умнее, чем я думал. Когда его люди с оружием не сработали, когда бюрократическая война забуксовала после моей легализации, он ударил по самому больному — по вере. В этом времени, в этих краях, обвинение в колдовстве могло быть смертельнее пули.

— А что в артели? — спросил я, чувствуя, как сжимается желудок. — Наши что говорят?

Игнат помялся, отводя взгляд.

— Михей и Егор — старые, крепкие. Они плюют на эти сказки. Но вот Ванька… Он вчера к Елизару ходил, спрашивал, не видел ли старик чего подозрительного. А один из новых, Савелий, вообще хотел уйти. Говорит, боится.

— И что Елизар?

— Елизар его успокоил. Сказал, что никакой чертовщины нет, что ты — человек умный, науку знаешь, а не бесов призываешь. Но… — Игнат вздохнул тяжело, — народ ведь тёмный, Андрей Петрович. Им проще поверить в домового, чем в то, что можно просто землю правильно промыть.

Но самое паршивое началось в ту же ночь.

* * *

Вечером ко мне прибежал Архип, взъерошенный и взволнованный.

— Петрович, беда в бараке! Мужики бунтуют!

Я схватил револьвер — привычка, въевшаяся за зиму, — и рванул к казармам. Игнат бежал следом, на ходу проверяя заряд в своём штуцере.

Внутри стоял гвалт. У печи, жался к стене молодой парень, Сенька, один из новеньких. Вокруг него, сжимая кулаки, стояли старожилы. А перед ними, размахивая какой-то тряпкой, орал Федька Кривой — мужик склочный, но работящий, которого я терпел именно за это.

— … Ведьмачье это! — визжал Федька, тыча пальцем на стол. — Я сам видел! Он порошок этот сыпал! Вода зашипела, как змея! Отравить нас хотят! В жертву принести!

— А ну тихо! — рявкнул я, врываясь в круг. — Что за балаган⁈

Гвалт стих, но напряжение висело в воздухе, плотное, как дым от махорки. Мужики расступились, но глаза их горели недобрым огнём.

— Андрей Петрович, — Федька шагнул вперёд, глядя на меня исподлобья. В глазах — страх пополам с агрессией. — Нечисто тут у нас. Люди болтают… Машины эти ваши, которые сами крутятся. Теперь вот… химия эта, как вы говорите.

Он кивнул на стол, где стояла банка с содой, которую я использовал для нейтрализации кислоты при очистке золота.

— Это сода, дурья твоя башка! — я шагнул к столу, макнул палец в порошок и демонстративно лизнул. — Чтобы животы не болели, когда вы жрёте что попало!

— А вода почему шипит? — не унимался Федька, и я услышал, как за его спиной кто-то согласно загудел. — И золото… Откуда ты знаешь, где копать? Почему у других пусто, а у нас густо? Уж не помогает ли кто… из-под земли?

Я обвёл взглядом людей. Они молчали, но в глазах я читал тот же вопрос. Суеверия — страшная сила. Рябов ударил точно. Он знал менталитет этих людей лучше меня. Для них любой прогресс, любое непонятное знание — это или чудо Божье, или козни Дьявола. И Рябов сумел убедить их во втором.

Если я сейчас начну объяснять им геологию, химию и механику — они не поймут. Они решат, что я заговариваю им зубы заклинаниями. Слова науки для них — такая же абракадабра, как латинские формулы чёрной мессы.

Мне нужен был переводчик. Тот, кто говорит на их языке.

— Елизар! — позвал я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовал на самом деле.

Старообрядец вышел из тени угла. Он стоял там всё это время, опираясь на посох, и молча наблюдал, как разворачивается этот балаган.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Объясни им, — тихо сказал я, чтобы слышал только он. — Ты знаешь, что здесь нет бесовщины. Ты видел, как я молюсь. Ты знаешь, что всё это — от ума и труда, а не от лукавого.

Елизар погладил бороду, вышел на середину. Его авторитет в артели был непререкаем. Староверы вообще считались людьми строгими, но честными — врать не станут.

— Братья, — начал он спокойным, глуховатым голосом, от которого все как-то сразу притихли. — Стыдно мне за вас. Взрослые мужики, а сказок испугались.

Он подошёл к Федьке, посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты говоришь, Андрей Петрович колдун? А крест на нём видел?

— Не видел… — буркнул Федька, отводя взгляд.

— А я видел. И иконы в его избе видел. И как он раненых лечил, когда другие помирали, видел. Бог даёт разум человеку, чтобы он землю обустраивал, а не в грязи валялся. Машины эти — от разума. А «химия» эта — как соль, которую ты в суп кладёшь. Или соль тоже от беса?

Несколько человек хмыкнули. Напряжение чуть спало.

Елизар повернулся к остальным, обводя их тяжёлым взглядом.

— Рябов — вот кто бес настоящий. Он вас страхом кормит, чтобы вы снова к нему в кабалу пошли. Чтобы за копейки спины гнули, а не здесь, за честную долю, работали. Кто из вас хочет уйти? — он ткнул посохом в сторону ворот. — Вон ворота. Идите к Рябову. Он вас примет. В кандалы закуёт и в реку весеннюю по пояс загонит. Там «колдовства» нет. Там только смерть. Медленная, голодная смерть.

В бараке повисла тишина. Только дрова потрескивали в печи да кто-то сглотнул слюну.

— Работать надо, — сказал Елизар, завершая речь. — А не языками чесать. Бог труды любит, а праздные речи — грех.

Напряжение спало, как нарыв после прокола. Мужики начали расходиться по лавкам, ворча, но уже без злобы. Федька постоял, почесал затылок, махнул рукой и пошёл к своему месту, бормоча что-то себе под нос.

Я вышел на улицу, глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Руки дрожали — от злости, от страха, от понимания того, как близко всё