"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Глава 11

«Новый рубеж»

Копия объяснения Веселову третий день лежала у меня за пазухой, сложенная вчетверо.

Я написал ровно то, что можно было проверить. Вечером шестого июля увидел на карте две переправы. Сказал Гришину, что считаю северную опаснее. Основание — движение немца к Смоленску и моё предположение о ближайшем маршруте. Дёмин записал последнее слово отдельно: «вывод». Командир изменил распределение сил на шесть к двум. Утром налёт пришёл на юг.

Ни одной лжи. И ни слова о том, откуда в голове взялся Смоленск.

На десятое июля бумага всё ещё не вернулась ни с резолюцией, ни с повесткой. Зато вернулась к нам война: теперь уже под тем самым городом, который три дня назад был у меня только крупной стрелкой в памяти. Смоленское сражение начиналось сегодня. Сам город оставался нашим, целиком, но к нему уже стягивалось всё, что успевало отойти, доехать, долететь. Мы отходили третьи сутки, перескакивая с площадки на площадку, и сели на старом колхозном поле у леса.

Я знал общий итог ближайших недель. Знал, что драка растянется надолго и что Смоленск немцы возьмут не сегодня. Этим знание исчерпывалось. У кухни говорили, будто южнее целая армия уже в кольце. Возле штабной полуторки кто-то уверял, что ночью жгли документы. Молодой оружейник слышал про немецкие танки на дороге, названия которой сам не запомнил. Раньше я разделил бы эти слухи на правду и враньё одним внутренним жестом. Теперь слушал и не мог: моя крупная стрелка не знала ни этой армии, ни этой дороги, ни сегодняшнего часа.

Полк за три недели похудел до сводной эскадрильи. После южной переправы на ходу оставалось семь машин, ещё четыре числились повреждёнными. На отходе техники подняли две: одну собрали из собственной и донорской, моей залатали левую плоскость, сменили перебитую тягу и проверили борт. Две другие раздели перед последним перелётом. Теперь под деревьями стояло девять исправных И-16. Не девять новых — девять тех, которым сегодня позволили называться исправными.

Новое поле обживали без надежды задержаться. Палатки поставили у опушки, кухню спрятали под навесом, машины растащили под деревья, каждую отдельно. Люди спали где падали: на чехлах, под плоскостями, привалившись спиной к колесу. Один лётчик из пополнения брился всухую, без зеркала, провёл лезвием по скуле и не заметил тонкой красной нитки. Повар наливал всем одинаковую пшёнку. Одинаково здесь ещё делили еду. Бензин делили по задаче.

Лунин с двумя мотористами сливал в общую бочку всё, что удавалось собрать: остатки из оставленных баков, донца из тары, отстой после фильтрации. Рядом на траве лежали часы, прицел и приборы с одной из разобранных машин. Ещё в июне она поднимала человека; теперь сохраняла в строю сразу несколько других, по детали на каждую.

Лунин качнул мерный бачок у уха, выслушал плеск и налил в первую машину ровно по ведомости. Потом во вторую. Восемь машин, назначенные на предстоящее прикрытие, получали полётную норму с резервом; девятая оставалась дежурной на земле, и её бак пока не трогали. В графе напротив каждого борта стояли маршрут, время и литры.

К моей машине он подошёл последним. Бензин потёк через воронку, не доходя до края ровно столько, сколько значилось в листке.

Я провёл пальцами по новой заплате на левой плоскости. Ряд заклёпок шёл чуть косо, зато ни одна не играла.

— Эту первой подняли, — сказал я. — Почему?

— Потому что тяга нашлась и лонжерон цел, — ответил Лунин. — У другой мотор в стружке. За три дня его разговорами не вылечишь.

Он вынул воронку, дал последним каплям уйти в бак и завернул пробку. На красной карточке у борта стояла его фамилия, время проверки и подпись оружейника.

— Пол-эскадрильи считает, что эти заклёпки из-за меня ставили.

— Заклёпкам всё равно, из-за кого их ставят.

Лунин наконец поднял глаза. Не утешал и не оправдывал.

— Я под машиной расписался, лейтенант. Значит, выпущу. Не верил бы железу — не выпустил. А с людьми у меня другой специальности нет.

Он сунул карандаш за ухо и пошёл к следующему борту. Красная карточка осталась на подкосе шасси, его фамилией наружу.

К вечеру следующего дня Гришин вызвал меня в покосившуюся избу на краю поля. Штаб эскадрильи умещался между столом, двумя лавками и картой, прибитой прямо к бревенчатой стене. Дёмин уже был там. Тетрадь лежала раскрытой, но между её столбцами теперь тянулась красная черта: слева наблюдение, справа вывод.

Я ждал продолжения разговора о переправах. Гришин начал с него.

— Объяснение твоё подшил к своему. Я написал: распределение изменил по своему решению. Это правда. Ты написал, чем меня убедил. Тоже правда. Что Веселов сделает с двумя правдами, не знаю.

Он снял с карты мою копию, положил передо мной и прижал углом линейки.

— Но польза не делает тебя невиновным, а ошибка не делает бесполезным. Завтра прикрываем вот эту переправу. Про «где немец будет» ты мне больше не говоришь. Показываешь только то, что видел, и то, что можешь проверить. Дальше решаю я. Усвоил?

— Усвоил.

— Тогда работай.

На новом участке у нас было девять машин, но боевой порядок требовал чётного числа. Восемь могли уйти четырьмя парами, девятая оставалась резервом. Противник, по донесениям постов, мог привести к переправе вдвое больше. На карте это выглядело не задачей, а способом аккуратно списать эскадрилью.

— Что у нас не про догадки? — спросил Гришин.

Дёмин повернул тетрадь к нему.

— Семь налётов на переправы, где прикрытие видели достаточно долго. В пяти случаях истребители держались выше бомбардировщиков и атаковали первого, кто набирал к ним высоту. В двух наблюдатель потерял верхнюю группу в солнце. Поэтому не «всегда», товарищ капитан. Пять из семи.