"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

крыле, натягивал крагу и посвистывал без мелодии — коротко, вниз. К утру четырнадцатого техники закрыли все дыры, привезённые нами с переправы. Новая перкаль серела поверх старой краски, будто крыло залепили газетой. Лунин надавил на одну латку большим пальцем, остался доволен и велел мотористу убирать стремянку.

Стоянка уже проснулась, хотя солнце едва вышло из-за леса: под деревьями кашляли непрогретые моторы, оружейники тащили ящики с лентами, у бензозаправщика ругались из-за помятой бочки. После прошлого боя три машины пришли в дырах, но ни у одной не были пробиты баки или тяги управления; техники получили две ночи и вернули все три в строй. На войне это считалось хорошей новостью. Никто не прибавлял, что следующая очередь может лечь на десять сантиметров левее.

— Своя готова? — спросил я Хромова.

— Моя раньше вашей готова. Старшина на вас больше времени тратит.

— На нём дыр больше, — отозвался Лунин из-под крыла. — И в машине, и в голове.

Хромов перестал свистеть, усмехнулся одним углом рта. Нос у него опять облупился на солнце. Обычный Петька — живой, выспавшийся, ничем не показывающий, как позавчера держал меня от падения одной короткой очередью.

Карточку выпуска после осмотра вернули Лунину, но он всё равно не отходил от машины, пока я не попробовал ремни и не прошёлся взглядом по приборам. Он не спрашивал, вернётся ли серая пелена. Такие вопросы задают тогда, когда ответ что-нибудь меняет; здесь ответом мог стать только приказ Гришина.

В штабной избе Гришин ждал у карты. Рядом стоял Дёмин с карандашом за ухом; тетрадь осталась на топчане вместе с планшетом.

На столе лежала телефонограмма, оборванная посреди строки. Дежурный успел принять направление, высоту и слово «прикрытие», затем связь с передовым постом пропала. Гришин не пытался восстановить отсутствующие числа догадкой: провёл на карте короткую черту от западного края к переправе и отодвинул бумагу.

— Пост дал большую группу с запада, — сказал Гришин. — Двухмоторные и сильное прикрытие. Числа нет: провод оборвался на середине передачи.

— До рубежа сколько? — спросил Дёмин.

— По времени — уже мало. Встретите снизу.

Он не стал делать вид, будто это поправимо. Провёл костяшкой по синей нитке реки, остановил палец на переправе.

— Поднимаю восемь. Четыре пары. Девятая машина остаётся на земле, резервом.

Кто-то у двери втянул воздух. Когда противник шёл большой группой, оставить исправный самолёт казалось расточительством. Гришин услышал.

Девятая машина стояла с полными баками, и для неё был лётчик. Но четыре пары уже представляли собой порядок, который люди успели проверить хотя бы одним боем; девятый превращал бы одну из групп в тройку или оставался бы без ведомого. Гришин выбрал лишний исправный самолёт на земле вместо лишнего одиночного в воздухе — решение, за которое отвечать предстояло ему.

— Одного девятого я наверх не пошлю. Или пары, или возвращаемся к тройкам. Возражения?

Никто не ответил.

— Дёмин ведёт верхних. Соловьёв держит правый край. Соколов с Хромовым — левый. Рации не хватит на общий разговор, поэтому смотрите на ведущих. Качнул дважды и пошёл вниз — замыкаем круг, повреждённых внутрь. Не геройствовать за уходящим вверх. Наша задача — сорвать удар по переправе и вернуться, а не доказать немцу, кто красивее летает.

Он посмотрел на меня.

— Медик допустил?

— Допустил, товарищ капитан.

— При первом сужении зрения разгружаешь машину. Не ждёшь темноты. Хромов, если ведущий поплыл — принимаешь решение сам.

— Есть.

— И не тащишь его ценой своей машины.

Хромов помедлил ровно столько, чтобы приказ не прозвучал лёгким.

— Есть, товарищ капитан.

Мне Гришин ничего больше не сказал. Пятнадцатого мы дважды крутились над дорогой без боя; серое показывалось у края и уходило, когда я раньше отпускал ручку. В журнале медосмотра после этого появилась короткая строка: «К полётам годен». Строка разрешала взлететь. Договориться с кровью в чужом теле она не могла.

Мы вышли из избы не строем, каждый к своей машине. Дёмин по дороге вынул карандаш из-за уха, помедлил и сунул в карман: в кабине он был ни к чему. Соловьёв задержался у своего ведомого, проверил, как тот застегнул шлемофон, и сам подтянул ему ремень под подбородком. Никакой речи перед боем не получилось. Восемь лётчиков получили высоту противника, направление и задачу; остальное решалось уже не словами.

На стоянке уже запускали моторы. Хромов забрался в кабину, защёлкнул ремни и, пока моторист прокручивал винт, ещё раз свистнул — тот же короткий обрывок без начала и конца. Я слышал его сквозь кашель соседнего двигателя. Потом винт схватил воздух, звук пропал.

* * *

Нас вывели под противника поздно.

Пока набирали, стрелка высотомера ползла исправно, но слишком медленно. Земля отступала, река становилась жестяной полосой, а цель уже висела впереди и выше: строй двухмоторных машин, растянутый над западным краем рубежа. Над ним, там, где солнце выбеливало небо, время от времени вспыхивали крылья прикрытия.

Я насчитал две четвёрки и бросил. Между ними могли идти ещё машины, скрытые блеском. Точного числа не требовалось, чтобы понять главное: высота была у них.

Мы поднимались четырьмя парами. Дёмин шёл выше и впереди, Соловьёв держал справа, ещё одна пара — за ним. Хромов висел у меня сзади и справа, не прилипая, но и не отпуская дальше условленного. После переправы он больше не угадывал, куда я поверну. Смотрел и ждал движения машины.

Немцы не спустились нам навстречу. Бомбардировщики продолжали к рубежу, а истребители сохраняли запас сверху. Это могло быть заранее рассчитано, могло оказаться обычной работой прикрытия. Из моей кабины чужого замысла видно не было. Было видно только, что до бомбардировщиков мы ещё не добрались, а нас уже могли бить.

Дёмин качнул крыльями: вижу.

Первая немецкая пара сорвалась сверху