"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

вяло шевелившийся после моих кулаков и ора боевой дух. Дзагоев был из тех командиров, за которыми идут не за страх, а за совесть — грубоватый, надёжный, свой, знавший эти горы как двор родного дома. Без него рота осиротела, и я чувствовал вокруг это молчание — тяжёлое, растерянное, какое бывает, когда из дома уходит хозяин.

Я принял командование, а к вечеру получил подтверждение — Гуров прислал коротко: капитан Сидорин временно принимает командование ротой. Ничего неожиданного — я и так тащил её половину боёв, и все давно смотрели на меня как на второго после майора. Но одно дело тащить, а другое — отвечать за всё. Не привыкать.

Мужики смотрели на меня, и в их взглядах не было ни удивления, ни сомнения — только ожидание. Они ждали, что теперь скажу я, куда поведу, как решу.

Первым своим приказом ротного я запретил высовываться на том участке вовсе — перевёл наблюдение на перископы и на Лунаря, который умел смотреть, не подставляясь. Пусть немец на том берегу ждёт наши головы сколько влезет. Вечером я нашёл Хасанова на его позиции. Он чистил винтовку Журавлёва в темноте, на ощупь, и не обернулся, когда я сел рядом.

— Слыхал про майора, — поделился он.

Не вопрос.

— Характер широкий был, — развел я руками. — Хер спрячешь.

— Пообещал?

— Пообещал, — кивнул я. — Так и так эту проблему решать придется, че бы не пообещать.

Хасанов помолчал, потом сказал, глядя в темноту на тот берег:

— Только чур мой выстрел первый, командир. За Тимофея я его начал — мне и кончать. А не выйдет у меня — тогда твой черёд.

Я не стал спорить. У каждого был свой счёт к человеку на том берегу, а очередь мы поделим потом. Главное, чтобы этот счёт вообще удалось предъявить.

Дуэль не кончилась. Грубер был жив, Хасанов был жив, и теперь между нами и тем берегом висела натянутая струна, которую кто-то должен был порвать. У Хасанова с немцем был свой счёт, у меня — теперь свой, за Дзагоева и за страх моих бойцов.

Глава 22

В штаб батальона меня вызвали на третий день после того, как я принял роту. Он размещался в уцелевшем доме в поселке, и, когда я вошёл, над картой уже стояло начальство и ротные Ильюшин, Шеин и Васильев — коллеги теперь.

— Опять теряемся, Сидорин? — подколол меня комбат, едва я вошел.

— Виноват, командир, — козырнул я.

Почти и не опоздал.

— Об умениях товарища капитана заставлять командный состав ждать рапортовали еще в августе 41-го, — заметил Боровой.

Я вспомнил старшину, в груди потеплело. Подошел, поздоровались за руку, и комбат поставил задачу. Суть — готовим общий полковой удар по всему участку, а нам придется разведать окрестности.

Одинцов водил карандашом по карте, рассказывал о соседях, разграничительных линиях, приданных средствах. Меня больше интересовали цели моей роты, но я терпеливо слушал и старался запомнить на всякий случай — вот так бои видят сверху, а я как-то привык лицом в грязь. Комбат закончил и отпустил «стрелков», после чего поставил задачи мне, снабдив картой, на которую надо нанести разведанное и дав указания по языку:

— Нужен не первый попавшийся фриц, нужен офицер или писарь при штабе, с документами. Тут, — он ткнул в карту, в хутор за немецкой передовой. — По данным, стоит штаб их батальона. Далеко, за передним краем, влезть тяжело. Но твоя рота, капитан, по этому делу первая в дивизии. Вопросы?

— Никак нет, командир.

— Теперь второе. Пособие твоё по крепости, что я тогда заказывал, я передал. Толковое. По нему теперь других штурмовать учат. Так что ты, капитан, вроде как уже преподаёшь, сам того не зная.

— Спасибо, Андрей Евгеньевич, — поблагодарил я.

— Роту ты тянешь, — продолжил он. — И тянул давно, ещё при Дзагоеве, земля ему пухом. Наверху тебя заметили. Герой, командир от бога, людей бережёшь и дело делаешь. Есть мнение двинуть тебя выше — на батальон или в штаб, но придется поучиться. Сейчас, когда самое трудное позади, так и быть, отпущу тебя, — улыбнулся.

Боровой покивал — мнение разделяет.

— Разрешите отказаться, товарищ комбат.

Одинцов поднял бровь.

— От майора? От штаба? Ты подумай, не руби сплеча. Не каждому такое предлагают.

— Понимаю, Андрей Евгеньевич. Разрешите отказаться?

Комбат нахмурился:

— На каком основании?

— Пехотной гордости? — подозрительно прищурился Боровой.

— Никак нет, товарищ политрук, — улыбнулся я. — Просто война в поле дает мне иллюзию контроля над собственной жизнью там, где может прилететь в любой момент.

Глаза комбата округлились, карандаш со стуком упал на стол.

— И я — Чапаевец, возле моря воевал. Почти морпех. Это — важная часть моей идентичности, и это позволяет мне прыгать в узкий проход на МГ-42.

Боровой играл морщинами на лбу, удивление комбата росло.

— Штабная работа важная и нужная, и я уважаю тех, кто ей занимается, но лучше всего на свете я умею другое, Андрей Евгеньевич, — подытожил я.

Одинцов долго молчал, глядя на меня, а потом усмехнулся в усы:

— Шуруй тогда в снегу лежать, морпех.

— Есть! — козырнул я и покинул штаб строевым шагом.

Каждому свое.

Полдня я просидел над картой и над тем, что принесла дневная разведка. Расклад вышел простой и поганый: в лоб к хутору не подойти — голое поле, простреливается насквозь. Значит, работаем по классике: ночь, малая группа, стык между немецкими позициями, где наблюдение пожиже.

Вечером собрал группу — ту же, с которой хожу не первый месяц и в которой уверен, как в себе.

— Культурная программа вечера, — объявил я над картой. — Хутор. В хуторе штаб немецкого батальона. Берем документы и, если повезет, фрица пограмотнее. Гацоев ведет. Гурьев наточит ножик…

— Всегда наточен, командир.

— … Хасанов прикрывает отход. Лунарь работает по основной специальности.

— Дык завсегда, — шаркнул ножкой форточник. — А что за фатера?

— Фатера богатая. С сейфом.

У Лунаря загорелись глаза — как у Кольки при виде пианино.

Через передний край просочились по стыку. Немецкое боевое охранение прошли так близко, что слышали, как часовой напевает под нос и притопывает, греясь. Гацоев провел нас в шаге от него — никто не хрустнул, не звякнул, не дохнул. Один раз над передовой взмыла осветительная ракета, и мы