Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

Он что дурак, такие речи передо мной вести? Бывалый же человек. Ни может, не понимать, что за этим воспоследует. Вот уже и Никифор с двумя рындами, уловив едва заметный кивок Семёна, спешившись, к нему за спину зашли.

И вдруг я понял, что Власьев делает это специально. Он, ещё добираясь до Костромы, понимал, что шансов на прощение практически нет. Вот только иной жизни для себя не мыслит. Вот и ищет теперь в отчаянии смерти, не смея самому на себя руки наложить.

И что мне теперь с ним делать прикажите? Казнить? Так это не долго, вот только пользы с этого ноль. А если?

— Дерзкий ты, Афонька. Может мне тебе язык отрезать приказать? — решил я для начала нагнать жути. Никифор, сделав шаг, положил руку на плечо Власьева. Тот даже не вздрогнул, не сводя с меня пустых глаз. Тоже мне, фаталист хренов. — Хотя, — сделал я вид, что задумался. — У тебя, помнится, некий Бажен Иванов в услужении был, которого ты из Цесарской земли (Австрия) привёз. Так ли?

— Так, государь, — изменился в лице бывший дьяк. — Из франской земли он родом будет.

— Вот. А у меня оттуда посольство ни с чем недавно вернулось. Так вот, Афонька. Поезжай-ка ты с этим франком в Нормандию, что в землях французского короля находится. Если сможешь там одного оружейного мастера на службу ко мне переманить, верну тебе твою вину и вновь в дьяки в Посольском приказе пожалую.

— Переманю, государь, — ожили глаза Власьева, наполнившись таким фанатичным блеском, что стало ясно; этот переманит. Ну, или сдохнет у двери мастерской упёртого мастера. А всё потому, что у человека вместо беспросветной безнадёги надежда появилась.

— Тогда придёшь завтра утром в Ипатьевский монастырь. Расскажу что да как, и деньгой в дорогу наделю. Не пешком же тебе до самой Франции добираться.

— Как прикажешь, государь!

Ну, вот. Уже вторая попытка переманить к себе хотя бы на время Марэна Ле Буржуа. Просто деньгами оружейный мастер не соблазнился. Попробую предложить ему в придачу дворянство, что пообещаю выпросить у Генриха IV.

В Ипатьевском монастыре царило необычное для этого места оживление. В сторону погребов катились десятки гружёных мешками подвод, суетились монастырские служки, озабоченно сновали в разные стороны монахи.

— Вы к осаде готовитесь, владыка? — улыбнулся я, помогая Иакову вылезти из возка. — Так вроде я ворога у стен Костромы не жду.

— А ворог часто, когда его не ждут, приходит, — отбрил меня патриарх и развернулся в сторону отца Феодосия, спешащего к нам от архиерейской палаты. — Ты лучше его о том расспроси. Сам же своей картохой да шведской репой озадачил.

— Царь-батюшка, — размашисто благословил меня новый настоятель. — Счастье то какое! Дождались!

Мда. Всё на свете меняется, только не отец Феодосий. Как был лизоблюдом и подхалимом, так и остался. Но хозяйственной хватки у него не отнять. Вот я и решил ещё весной направить его энергию в нужное русло, поставив во главе сельскохозяйственной реформы и снабдив нужными рекомендациями.

— Я смотрю хороший урожай собрали, отец Феодосий, — с усмешкой посмотрел я на архимандрита. — Выполнил ты мой наказ.

— Со всем радением, государь. Со всех деревень посошные уже которых день картоху везут. Все добрый урожай собрали!

— И что, не бунтовал никто? — поинтересовался я, помня нелёгкую судьбу культивации картофеля на Руси в прошлой Истории.

— А чего им бунтовать, если монастырь всем, кто её добре вырастит, недоимки обещал простить? — на лице бывшего отца-эконома появилось выражение вселенской скорби. — Ещё и брюкву в счёт оброка берём. Совсем оскудел монастырь. Но братия не ропщет. На твою милость, царь-батюшка, уповает!

— Не оставлю я братию своей милостью, — всё же не сдержал улыбки я. Всё же жук, этот Феодосий. Потратился по приказу отца Иакова, а компенсировать убытки с меня хочет. — И тебя своей милостью тоже не оставлю.

— А ещё, государь, — сразу воодушевился настоятель. В случае успеха реформы и повсеместного внедрения картофеля и брюквы в крестьянский обиход, ему был обещан в будущем епископский посох. — Монахи слух пустили, что та картоха для царского стола выращивается. Потому и учёт такой строгий. Разве что для нужд монастыря немного припрячем. Ну, и рассказывают «по секрету», как сей плод правильно готовить.

— Добре, — кивнул я, окончательно уверившись, что процесс внедрения «народного» овоща находится в надёжных руках. Урожайность картохи крестьяне уже наверняка оценили. Осталось на вкус распробовать. — Вели отправить один мешок в дом воеводы да пусть кто-нибудь из братии объяснит, как её готовить, — я сглотнул, предвкушая, как попробую давно забытое лакомство. — Потом её ко мне на стол на пиру подадут.

— Как прикажешь, государь.

Добравшись до выделенных мне покоев, наконец-то переоделся, сняв с себя порядком промокшую одежду, выпил горячего сбитня, задумался к кому заглянуть в первую очередь; к Ксении или патриарху? Внутри встрепенулся настоящий Фёдор, настойчиво потянув в сторону сестры. Нет, прости друже, но в первую очередь дело. Узнаю новости, потом остаток дня с сестрой проведу.

Патриарх меня уже ждал. Молча кивнул на лавку стоящую рядом с окном, зябко протянул руки к растопленной печи.

— Стар я уже стал, Фёдор, — пожаловался он мне. — Силы уже не те. Скоро Господь к себе призовёт.

— Рано тебе помирать, владыка, — покачал я головой, нисколько не кривя душой. В той, прошлой жизни, Иаков до 1614 года дожил. И это на Соловках с их суровым климатом. В Москве, сидя на патриаршестве, подольше протянуть должен. — Мне без твоей помощи батюшкин престол труднёхонько будет вернуть. Что на Соборе было?

— Со всеми договорился, — пожал плечами старик. — Но пообещать пришлось немало. Разве что Феоктист, когда его с архиепископства сводили, шибко лаялся. Так мы его на Соловки на послушание сослали. Там его быстро в разум введут.

— Что ещё слышно?

— Самозванец из Стародуба в поход вышел. Сказывает на помощь к ворам, что в Туле сидят, поспешает.

Ага. Пусть поспешает. Если ничего не изменилось, Шуйский уже два дня, как город взял. И теперь второй Димка обратно к Брянску повернёт. Вот только Болотникова жаль. В ссылку в Каргополь его теперь не повезут, а значит, и перехватить по дороге не удастся. Да и жестокими казнями дворян, что в Туле были, большой воевода себе репутацию знатно подпортил.

— То мне ведомо, владыка.

— Воевода твой, Подопригора, два дня как в Костроме объявился. Узнал, что тебя здесь нет и сразу в загул ушёл. Злой, пьёт беспробудно, всех задирает. Афонька к нему своих людишек приставил, но не трогает. Тебя дожидается.

Ну, что Яким загулял — это понятно. А чего злой-то?