Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

class="p1">Память князя Скопина подкинула мне ещё один интересный факт, того самого Симеона Бекбулатовича, ещё не постриженного в монахи, а пока ещё только лишённого удела и сидевшего в ссылке у себя в вотчине, ослепили по приказу Бориса Годунова.[1]

Кажется, слова мои произвели на обоих монахов сильное впечатление. Как мне кажется, и свергнутый царь, и особенно брат его, считали меня едва ли не неразумным дитятей, которым оба могут вертеть как хотят. И тут оказалось, что дитятя, который уж точно для них расстарался и свеев из Кремля выгнал, да ещё и побил их крепко, конечно же, за-ради того только, чтобы вернуть Василию московский трон, вовсе не собирается снова становиться на их сторону и следовать всем приказам, как делал это всего пару лет назад. Слишком уж многое изменилось с тех пор, и быть послушным орудием в руках этих двух человек я точно больше не собирался.

Поэтому они сейчас глядели на меня глазами родителей, внезапно осознавших, что их сын уже достаточно взрослый человек, чтобы самому принимать решения, не спрашивая никого, а просто поставив их в известность. Ну а мне и в известность ставить не пришлось, просто велел отправить обоих куда подальше, наверное, тем самым жизнь им спас. И близко не помню, как сложилась судьба обоих в той версии истории, которая была моим прошлым, но вряд ли история обоих, да и князя Пуговки тоже, закончилась хорошо.[2]

Вряд ли я мог так уж вольно управляться с монахами, однако в этом деле я рассчитывал на помощь отца Авраамия. Его вес после беседы с патриархом Гермогеном с глазу на глаз уж точно должен сильно возрасти и он сумеет надавить на здешнего игумена, чтобы отдал двух довольно опасных монахов. А уж на Соловках разберутся как с ними быть.

[1] Никоновская летопись говорит: «Враг вложи Борису в сердце и от него (Симеона) быти ужасу… и повеле его ослепити». Однако так ли это было на самом деле, неизвестно

[2] Постриженные в монахи царя Василий Шуйский и брат его Дмитрий вместе третьим братом Иваном-Пуговкой, были вывезены Жолкевским из Москвы сперва в Смоленск, а оттуда в Варшаву, где Василий с Дмитрием умерли. Князь Иван же служил Романовым, был боярином и даже управлял Московским судным приказом

Следующей проблемой для Земского собора, пускай он только ещё начинал собираться, и Совет всея земли рассылал грамоты по всем городам, созывая людей на него, был третий вор. Мне совсем не хотелось, чтобы его представители на соборе мутили воду, ведь даже им легко будет найти сторонников «царя Дмитрия». Уж они-то сразу начнут кричать, что никакого собора не надобно, царь и так есть, ему лишь прибыть в Кремль надо да сесть на престол. Всего-то делов — и нечего весь этого огород с Земским собором городить.

Поделать с этим вроде ничего и нельзя, пускай на третьем уже по счёту самозванце клейма ставить некуда, да только для многих, вроде того же Заруцкого или псковского воеводы Хованского, он единственный шанс избежать не то что опалы, но мучительной смерти. Уж за воровскую службу не пощадят даже такого человека как Хованский, скорее даже наоборот, придадут его страшной смерти другим в назидание, сделав козлом отпущения в чистом виде. Поэтому они будут держаться за «казацкого царя» крепко, и не выпустят его из рук, сжав пальцы мёртвой хваткой. Вот эту-то хватку я и хотел разжать, для чего мне очень пригодился один старый знакомец, как нельзя лучше подходящий для такого рода дел.

Граню Бутурлина держали в железах, как я и велел, но конечно не в тяжких, без ножных кандалов, да и на руках они были скорее номинальными. Бежать ему всё равно уже некуда, всюду так отметился, что, наверное, лишь у нас его судить станут перед тем как повесить или же на кол посадить, кто другой так церемониться с ним не станет. Его привезли ко мне в московское имение ночью, чтобы никто лишний о визите не знал. Из поруба, где сидел Бутурлин, его доставал верный Зенбулатов, взяв с собой лишь нескольких преданных мне дворян. Они привезли Бутурлина разве что без мешка на голове, хотя может и сняли его уже у меня в имении, а по Москве вполне могли и в мешке везти.

— Долго мне с тобой разговоры разговаривать недосуг, — заявил я с порога Гране, — и скажу сразу, коли хочешь жить, соглашайся на всё, что предложу тебе. Без условий и сразу. Откажешься, вернёшься в поруб суда ждать, а каков приговор будет, думаю, и сам знаешь.

— Уж ведаю, Михаил Васильич, — усмехнулся казалось никогда не терявший присутствия духа Бутурлин. — Но коли привёз ты меня к себе тайком и ночью, аки татя какого, знать и дело снова поручить желаешь воровское. Ты ж в них поднаторел, Михаил Васильич, как я погляжу. Горазд уводить стал у других людишек, да и серебришко тож.

Я бы отправил в Псков кого другого, быть может, и тульского дворянина Владимира Терехова, да только его там не знали так хорошо, как Граню. Да и не уверен я, что при всех талантах Терехов годится для моего, и вправду совсем уж воровского замысла. Тульский дворянин был человеком чести, а вот Граня — дело иное, и отказываться у него резона нет.

— То мои грехи и нести их мне, — отмахнулся я, — перед тобой ещё не оправдывался среди ночи. А дело у меня к тебе, Граня, такое. Коли хочешь жить, я могу отпустить тебя, но под условием, что ты поедешь во Псков и там отыщешь воеводу Хованского. Говорят, ты с ним уже свёл однажды знакомство, так что не сложно будет его возобновить.

— А ну как я выеду из Москвы, — усмехнулся Граня, — и дай боже ноги⁈ Ищи меня что ветра в поле.

— И Матвея подведёшь под монастырь? — спросил у него я. — И иных родичей места лишишь совсем. Хуже Курбского будешь тогда, Граня, тот ведь просто отъехал в Литву, а ты из-под суда сбежишь. Совсем это худое дело.

Но вовсе не в совести Грани Бутурлина было дело, совести у него, наверное, давно уже не было. Я видел как загорелись его глаза, когда я сказал, что есть у меня к нему предложение и когда не опроверг, что дело предстоит и в самом деле воровское. Природный авантюризм, а вовсе не совесть и не мысли о месте