"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Немец оказался обер-ефрейтором из сапёрного взвода. Допрашивали его при помощи Льва в блиндаже полкового штаба, а я стоял в углу и слушал.

Обер-ефрейтор был напуган, у него болел сломанный мной нос, Вермахт по всему фронту отступает, и от всего этого немец говорил обильно и охотно.

— Так, — Лев отложил карандаш минут через двадцать. — Их батальон уходит в ночь на шестое. Приказ у них с третьего числа.

— Численность?

— Около четырёхсот. Плюс два взвода из хозяйственных, плюс артиллеристы, но артиллерию они уже вывезли, кроме двух орудий.

— Прикрытие кто?

— Одна рота и пулемётчики. Остаются до утра, потом снимаются и уходят пешим порядком на запад.

Я подошёл ближе.

— Спроси, что его взвод делал в городе последние два дня.

Лев спросил. Немец ответил длинно, и Лев вдруг замолчал и переспросил, чего он никогда не делает.

— Что?

— Он говорит, они возили ящики в подвал элеватора и в подвал гимназии. Ящики тяжёлые, по двое несли.

— Взрывчатка?

— Он не знает. Он сапёр, но взвод дробили по задачам, и его отделение только таскало. Говорит, ящики опечатанные.

Я посмотрел на карту, где элеватор был обведён карандашом, а гимназия — крестиком.

Элеватор с зерном. Гимназия, в которой, по словам местных, сидят человек полтораста жителей, которых немцы согнали туда позавчера «для порядка».

Может, там и не взрывчатка. Может, там консервы, документы или ещё какая-нибудь дрянь. Но узнать это можно ровно двумя способами: войти сегодня или прочитать послезавтра в донесении о том, что мы нашли на пепелище.

— Ведите его в тыл, — велел я. — Лев, всё записал?

— Всё.

— Пошли к Одинцову.

Под утро из города приплыла девчонка. По ледяной воде, в апреле. Приток в этом месте метров пятнадцать. Приплыла она в исподнем, а платье несла на голове, свёрнутое узлом — и всё равно намочила. Часовой второго взвода чуть её не пристрелил, потом чуть не утопил, вытаскивая, потом укутал в свою шинель и под ошалелыми взглядами бойцов привел ко мне.

Лет ей было шестнадцать. Кружка с горячим чаем быстро согрела ей руки, но зубы у неё стучали так, что первые пять минут понять ничего было нельзя.

— Еще чаю сделай, Федь. Только без спирта.

Додумается «для сугреву» — сейчас-то девочка мой чай пьет.

— Так я ж понимаю.

— Правильно понимаешь.

Согревшись, она рассказала следующее — немцы позавчера согнали в гимназию тех, кто не успел уйти — бабы, дети, старики, человек полтораста. Сказали: для порядка, чтоб не мешались. Кормят раз в день. Из гимназии не выпускают, у дверей часовой.

Отец у неё еще давно ушел в партизаны, и с тех пор о нем нет вестей, а мать — в гимназии.

— А ты как вышла?

— Через уголь, — она мотнула мокрой головой. — Там подвал, а из подвала ход в котельную, а в котельной окошко.

Я переглянулся с Гацоевым и спросил гостью:

— Нарисуешь?

— Я не умею рисовать.

— А ты попробуй как-то по-другому. Палочками сложи, например.

Она сложила из палочек, и это оказалось лучше половины схем, которые мне рисовали кадровые командиры.

— Ящики они куда носили?

— В подвал, — она подняла глаза. — Дяденька капитан, а зачем в подвале ящики?

* * *

Доклад я делал на рассвете пятого, в блиндаже, и делал честно. Разложил схему. Показал минные поля, две подвальные точки, каланчу, проулок между лабазами. Показал, где немец спит, где немец наблюдает, откуда бьёт миномёт.

Одинцов слушал молча и в конце спросил ровно то, что должен был спросить:

— Артиллерию когда подтянут?

— К полудню обещают.

— Значит, работаем завтра с утра. Полдня на пристрелку, ночь на подготовку, утром вылизываем подвалы и идём.

Всё правильно. Так и надо. Так учат, так пишут, так остаются живы люди.

— Товарищ подполковник. Он уйдёт ночью.

Одинцов поднял глаза.

— С чего?

— Станки грузит третьи сутки. Кабель снял. Бумагу жёг вчера дважды, сегодня утром ещё раз. Ветеринарную сумку бросили. Он не держится, он прикрывается. Ночью снимется, а утром мы войдём в пустой город.

— И прекрасно. Войдём в пустой город без потерь. Ты меня этим пугать собрался?

— В гимназии полтораста человек, товарищ подполковник. И туда двое суток носили опечатанные ящики.

— Пленный сказал, что не знает, что в ящиках.

— Не знает. И я не знаю. И вы не знаете.

Одинцов помолчал.

— Ты понимаешь, что это может быть мука?

— Понимаю. Мука в опечатанных ящиках, которую таскают по двое и по ночам.

Он побарабанил пальцами по столу.

— А может, тол.

— А может, тол.

Это была правда процентов на семьдесят. Достаточно, чтобы сказать вслух, и достаточно, чтобы самому в это поверить.

— Что предлагаешь?

— Сегодня вечером. Без артиллерии, пока немец занят погрузкой. У меня есть проулок между лабазами, куда не достаёт ни одна его точка. Я туда завожу роту, выхожу ему в спину и снимаю подвальные точки изнутри. После этого пойма чистая, и полк входит по-человечески.

— Ночью в городе.

— Не ночью. В сумерках. У него в сумерках самая суета, машины во дворе, все на погрузке.

Одинцов встал и прошёлся по блиндажу — три шага туда, три обратно.

— Сидорин, а тебе не кажется, что ты в последнее время очень много предлагаешь?

— Кажется.

— И?

— И я всё равно предлагаю.

Он остановился.

— Три часа тебе на подготовку. Иди.

Три часа — это мало. Это очень мало. Обычно на такое дело у меня уходит ночь: два раза проползти маршрут, посадить каждого на своё место, обговорить, кто за кем, кто кого прикрывает, что делать, если пойдёт не так, и что делать, если пойдёт совсем не так.

Сейчас у меня было три часа, и я их резал по-живому.

Маршрут прошли один раз, не два. Взводных собрал вместе и объяснил всем сразу, вместо того чтобы каждому отдельно. Новеньких не гонял вообще — поставил их во второй эшелон, к Калюжному, и велел смотреть в спину переднему и не думать.

— Батраз, тебе позиция вот здесь, у промоины. Достанешь площадь?

— Достану, — Цораев поскрёб щетину. — А корректировать кто?

— Я по рации.

— А рация?

— Одна на всех, у меня.

Цораев посмотрел на меня и ничего не сказал. Лев с