Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

— Оттого, — ещё мрачнее прежнего проговорил граф, — что его величество, как и я, пленник московитов. Нашу армию разбили под городом Тверь, по словам его величества армия просто перестала существовать. Полный и окончательный разгром.

Он помолчал немного, давая самому себе и своему собеседнику пережить горе поражения, и продолжил:

— По этой причине его величество, — произнёс Пер Браге, — письменно велел генералу де ла Гарди покинуть Кремль.

Граф протянул полковнику Таубе письмо, на воске, которым оно было запечатано, красовалась корона и монограмма из литер G. A. R.,[2] вписанных друг в друга.

— Думаю, — приняв письмо, произнёс Таубе, — генерал де ла Гарди будет настаивать на том, чтобы его величество присутствовал на следующей встрече.

За один раз решить такой вопрос как ему казалось было невозможно. Вот только я затягивать переговоры и дальше не хотел, поэтому князь Литвинов-Мосальский имел на этот счёт весьма строгие указания от Совета всея земли. Как бы ни сильны были мои противники в ополчении, однако слава победителя в Тверском сражении и пленителя самого свейского короля сыграла решающую роль. Пока её ореол окружал меня, я мог практически диктовать условия Совету. Конечно, долго это не продлится, но коротким периодом, когда у меня были развязаны руки, я пользовался по полной.

— Передайте генералу Делагарди, — заявил князь Мосальский, конечно же, присутствовавший на переговорах, — что ваш король будет встречать войско, когда то покинет стены Кремля. Если же генералу недостаточно королевской печати и подписи, то он может приватным порядком покинуть Кремль и отправиться в гости к князю Скопину. В городском имении князя сейчас гостит и ваш король. Безопасность и возвращение в Кремль без каких-либо препятствий князь ему гарантирует.

— Я передам ваши слова генералу, — кивнул Таубе, и на этом переговоры закончились.

Делагарди и самом деле решил покинуть Кремль. Наверное, бумаге он поверил не до конца, поэтому на следующий день прямо из большого шатра у Фроловских ворот, где не первый месяц уже велись переговоры, генерал отправился прямиком в Белый город. В моё городское имение.

— Не думал, что буду встречать тебя как гостя, — усмехнулся я, глядя как путешествовавший по Москве в сопровождении отряда конных копейщиков Делагарди спешивается и передаёт поводья слугам.

— А ты, Михаэль, как я вижу, — усмехнулся в ответ Делагарди, — целую делегацию для встречи со мной собрал.

— Иначе не мог поступить, Якоб, — пожал плечами я.

Кроме меня в имении присутствовали ещё и князь Дмитрий Пожарский, и отец Авраамий, и князь Хованский Большой, и, конечно же, все мои противники в ополчении — Куракин, Роща Долгоруков и Василий Шереметев. Именно они, противники мои, мне были нужны больше всего, чтобы ни у кого не возникло даже тени подозрения, что я сговариваюсь со шведским королём и генералом Делагарди. И так мне дружбу с ним поминают к месту и куда чаще ни к месту, лишь бы уколоть.

Конечно же, я усадил всех обедать в просторной горнице на втором этаже большого дома. Во главе длинного стола рядом со мной сидел шведский король, которому успели даже пошить достойную одежду взамен сильно поистрепавшегося костюма, в котором он был пленён и в нём же проехал весь путь от Твери до Москвы. Рядом сидел Делагарди, выглядевший бледным после столь долгого сидения в осаде, а костюм его, похожий на платье короля, смотрелся особенно убого, несмотря на то, что был аккуратно зашит и залатан всюду, где ткань совершенно протёрлась. За ним сидели Роща Долгоруков, князь Андрей Куракин и Трубецкой, как можно ближе к королю и генералу Делагарди, чтобы слышать каждое слово, которым мы обменяемся за столом. Хованского с Пожарским и Литвиновым-Мосальским усадили напротив них.

— Рад приветствовать ваше величество, — произнёс Делагарди, — пускай и при столь печальных обстоятельствах. Мы в Московском замке, — так он называл Кремль, — совершенно отрезаны от всего мира и не получаем никаких новостей. Даже слухи не проникают за его стены. Однако я пока не увидел вас, ваше величество, я просто не мог поверить написанному. Наша армия разбита, а вы пленены. Это, как мне тогда казалось, просто невозможно.

— Увы, Якоб, — покачал головой Густав Адольф, — невозможное стало возможным в этой невозможной стране. Быть может, оно и к лучшему, что брат мой не станет тут царём. Бедняга Карл Филипп, наверное, ума бы лишился раньше чем начал править этой страной и этими людьми. Мы здесь чужаки, Якоб, поэтому долг наш как можно скорее покинуть и этот город, и всю эту страну.

— Тогда, ваше величество, — кивнул ему Делагарди, — завтра же я выведу своих людей из Кремля. И ещё до Дня Реформации[3] мы будем в Гросснойштадте, а оттуда вы можете отправиться в Выборг и свободно вернуться в Стокгольм.

— К сожалению, — вступил в разговор я, — пока его величество останется в Москве. Тебе же, Якоб, и твоим людям вольно будет покинуть город и отправиться в Великий Новгород, а оттуда куда угодно.

О татарах всё ещё рыскавших по окрестностям Твери и Торжка в поисках разбежавшихся после битвы шведских солдат, я умолчал. Да и не будут они такой уж угрозой для сильного и организованного корпуса Делагарди. Пускай те и ослабли от голода, однако представляли собой весьма серьёзную силу, да и многие мурзы увели свои чамбулы, набрав много ясыря, который теперь надо гнать в Азов, чтобы сбыть туркам. Зачем же рисковать и связываться с сильным, единым войском, какое поведёт из Москвы Делагарди.

— И до какой поры я вынужден буду гостить у вас? — напрямик спросил король, хотя с самого первого нашего разговора ещё по дороге из Твери ответ был ему известен.

— До тех пор пока ваше величество на Земском соборе не отречётся от притязаний на московский престол за своего меньшого брата Карла, — ответил я. — А также не разорвёт от его имени присягу, принесённую большими людьми и боярами Великого Новгорода и дворянами и детьми боярскими всей новгородской земли.

Дьяки, стоявшие рядом с теми из гостей, кто немецкого не понимал, быстро переводили слова, сказанные Делагарди, шведским королём и мной. Я ведь вынужденно говорил по-немецки. Пускай Делагарди худо-бедно понимал бы меня, говори я на русском, то уж Густав Адольф точно нет.

Делагарди задумался над моими словами. Ел