"Фантастика 2024-161". Компиляция. Книги 1-29 - Максим Игоревич Крынов

— Или изолировать, — поправил Дымов. — Наши части просто не получат подкрепления, завтра европеец вернёт позиции, и мы останемся тут в окружении.

— Может, сразу отойдём? — предложил я.

— То есть уйдём из города без приказа? — насмешливо спросил Алёша. — Тогда просто трибунал.

— А мы его ещё не захватили! — сказал я полувопросительно.

— Бойцам нашим это расскажи, — ответил капитан.

— Да нафиг тогда ты сюда полез⁈ — заорал я вне себя.

— Приказали провести рейд, назначили цели, — равнодушно сказал Лёша. И добавил смущённо. — И маму хотел проведать.

— Ладно, что ты предлагаешь? — устало спросил я.

— Прежде всего, не паниковать, и не жечь зря горючее, — веско сказал капитан. — Потом без пехоты нам в обороне конец. А пехоте конец на захваченных позициях. Надо проводить сюда солдат.

— Я могу прогуляться с батальоном.

— И тебя сразу арестуют, — печально ответил Дымов.

Я взглянул на него насмешливо, и он внёс поправку:

— Ну, могут попытаться. Не, ты лучше будь в городе у всех на глазах. Ты наша главная надежда. Из-за тебя Совет обороны найдёт способ прийти в город, надо лишь подольше продержаться.

— А как солдаты? — спросил я.

— Нам нужно установить границы с соседями, сопровождать трофеи и пленных, пошлю пару рот, — проговорил капитан. — Надо только пленных допросить. Ты по-немецки говоришь?

Я солидно кивнул.

* * *

Для допроса пленных отвели маленькую комнатку с зарешеченным окном и простыми, оштукатуренными стенами. Решили, что там мы не будем мешать работать с трофейными картами — для них углублённое знание языка некритично. Потом если что меня спросят.

Из мебели в комнатке стояло всего два стула — один обычный, обитый тканью и с гнутыми ножками, а другой массивный, прямой и чисто деревянный. На подлокотниках и ножках зачем-то ремни, ножки замурованы в бетонный пол.

Пленные на этом стуле становились серьёзные, от волнения бледнели и охотно отвечали на вопросы. Весело допрашивал стоя заместитель Дымова, старший лейтенант Серёгин, а я как боярин сидя сурово переводил.

Сначала шли стандартные вопросы — имя, чин, должность. Потом старлей спрашивал, знает ли пленный в городе склады с ценным имуществом, просил указать адреса или показать пальцем на городской карте. После некоторых ответов Серёгин убегал на несколько минут доложить.

Допрашивали только офицеров, они стояли в коридоре на коленях, руки на затылке, под контролем двух танкистов с автоматами. Ещё не допрошенные носами к правой стенке, уже допрошенные соответственно к левой.

Когда допрошенных накапливалось пять голов, их под конвоем куда-то уводили и приводили пять свежих. А я-то думал, что девять пленных немного. Ага! Нахватали этих сокровищ по всему городу, а нам возись.

Впрочем, очередь двигалась быстро, да я и не углублялся в диалоги, только переводил. Мысли мои занимал разговор с гауптманом Дитрихом Шепардом. Его я попросил усадить на особый стульчик первым. Говорили по-немецки, Серёгина беседа в целом не касалась.

Дитрих представился, сказал, что в армии просто служит переводчиком, чин и отдел ему дали только из-за шумихи вокруг моего имени. Дитрих на самом деле доцент университета в Нюрнберге, и в Германии все с его подачи считают меня попаданцем.

— Я помню, что ты обещал убить всякого, кто тебя так назовёт, — сказал Дитрих. — Давай тогда обсудим только факты. Я лично присутствовал на эксперименте профессора Штанмайера…

— Опиши опыт, — приказал я.

Дитрих подробно рассказал о скатерти с древненорвежскими рунами на столе. Профессор всех заставил учить, до сих пор снятся. Потом поведал о бедном Гансе, которого положили на стол, и над ним маги, взявшись за руки, образовали кольцо, а Штанмайер ударил Ганса по темени кувалдой.

— Фиг с ними, — сказал Дитрих. — Тут интересны некоторые моменты. Первый это то, что Германии нужен попаданец, нужны знания не магического мира. Второй, что эксперимент всё-таки по-своему сработал, кто-то стал попаданцем. И третий, что в Москве точно обо всём знали с самого начала, — он прищурил на меня свои невероятно отвратительные глазёнки и гундосо заявил. — Твой первый убитый на дуэли прекрасно знал про опыт и твою историю. Не просто так он назвал тебя попаданцем.

Я поскрёб шлемофон сзади. Мой первый служил Епархии. Сергей Жучирин тоже там служил и искал попаданца. Он абсолютно уверен, что я и есть попаданец. И дело даже не в том, что он прав. Я теперь знаю, что всё это случилось не на пустом месте.

— Правда, интересно? — спросил Дитрих.

Я задумчиво кивнул.

— Тогда из благодарности поможешь мне в исследовании? — проговорил он. — Скажи, пожалуйста, что для тебя Родина?

Мои брови полезли на лоб, вырвался насмешливый вопрос:

— Чего тебе сказать⁈

— Вот и ты такой же! — молвил он с горечью. — Я всю дорогу спрашиваю русских о Родине, а они говорят про берёзки или сразу шлют в жопу!

Я рассмеялся в его отвратительное лицо.

— Ты… тут… всё время… об этом спрашивал русских⁈ Ха-ха-ха!

Дитрих растеряно заговорил:

— Ну, что тут смешного? Все говорят о Родине спокойно и рассудительно, только вы постоянно насмешничаете! Можно подумать, что русские Родину не любят! Но Европа воюет с вами и точно знает, что вы готовы гибнуть за Родину. Так что же для вас Родина? Может, мы бы и не воевали, если б это знали!

Я отсмеялся и снисходительно сказал:

— Запомни, Дитрих, ни один русский не станет обсуждать Родину с чужим. Или это окажется нерусский. Русский будет говорить об этом серьёзно далеко не с каждым, кого считает своим, а большинство вообще ни с кем об этом не говорят.

Он в сомнении на меня моргал, и я попробовал подобрать аналогию:

— Вот ты много знаешь русских похабных анекдотов?

Дитрих уверенно кивнул.

— Русские любят их рассказывать и часто матерятся. Но вспомни хоть один пример, когда русский с кем-то серьёзно обсуждает свою маму, сестру, жену. Он ни полслова о них не скажет. А Родина ещё интимней, в ней больше мистического. Потому немца всегда будут слать в жопу.

— Но это же неправильно! — возразил Дитрих. — Если в Европе не поймут, что значит для русских Родина, нельзя договориться, война будет идти всегда!

— Война прекратится намного раньше, европейцы очень хотят жить, —