Фантастика 2026-77 - Виктория Богачева

с упорным мученичеством улыбался и уводил разговор в сторону. Он не представлял себя без этой работы. И он не представлял себя без Инги. Нет, пусть будет, как есть. Ведь ему нет еще и сорока, он не позволит себя списывать какой-то глупой болячке!

И Наташка… Она опять начала приходить к нему по ночам… подходила к его кровати своей странной походкой балетного маленького лебедя, лицо ее дергалось, глазки зло блестели, а в руке болталась, задевая изгрызенными ногами за ковер, Аена с дырой вместо носа… Она подходила и говорила ужасные вещи на своем птичьем языке…

Борис встал и прошел в раздевалку. Снял свой форменный халат, аккуратно сложил его и начал надевать костюм. Костюм у него был хороший, дорогой, он всегда выбирал их очень тщательно, просаживая на это большую часть своих доходов и решительно отметая в сторону робкие намеки жены, что ей, вообще-то, хотелось бы новые сапожки или дубленку. Он считал, что с жены достаточно и золотых украшений, которые он делал ей сам, не допуская в доме никакой безвкусицы. А в последние две недели он вообще почти не слышал ее просьб. Он ее просто не замечал, и порой, случайно останавливая на ней рассеянный взгляд, не сразу мог понять, что делает в его квартире эта блеклая, рано постаревшая женщина. Ведь его женой должна была стать Инга — яркая, эффектная, похожая на испанскую цыганку! И что он сам делает в этой тесной двухкомнатной квартиренке?! Ведь у него двухэтажный особняк в немецком стиле с зимним садом и бассейном, у него «БМВ-универсал» благородного черного цвета, у него…

А потом его глаза широко открывались, и Борис понимал, что ничего этого у него нет. Все это есть у Витьки Субботина. А у него есть всего лишь сон. Прекрасный несбывшийся сон… прекрасный, если бы не посиневшее лицо мертвой девушки, висящей на вешалке — девушки, которая совсем недавно была так хороша и с которой он настолько реально занимался любовью, что до сих пор это помнил… Если бы не глупые голубые глаза куклы, сидящей на крышке рояля. И если бы не странный свист за спиной и не сочный удар, принесший холод, и боль, и темноту… а потом он открыл глаза и увидел перед собой чей-то затылок и с огромным трудом осознал, что всего лишь задремал в маршрутке по дороге на работу.

В тот день он до работы так и не дошел.

Борис застегнул пальто, внимательно взглянул на себя в зеркало и вышел на улицу. Ювелиры шумно докуривали на крыльце последние перед уходом сигареты, стоя на ступеньках и сидя на перилах, смеясь и болтая. Девушки покачивали длинными лайкровыми ногами и кокетливо стреляя глазами по сторонам, ни на секунду не закрывая рта. Большая часть молоденьких ювелирш были очень хорошенькими, и прохожие мужского пола, чей путь пролегал мимо забора «Камелии», косились на их прелести с откровенным восхищением, но Борису сотрудницы казались безумно вульгарными и крикливыми, и он равнодушно прошел мимо выставки аппетитных женских ног и начал спускаться по ступенькам. Он знал, что двое коллег сейчас неизменно отправятся в бильярд, а остальные, по случаю конца рабочей недели, с веселым гомоном пойдут в ближайший бар, где будут долго и громко поглощать разнообразный алкоголь. Его ни разу не приглашали на подобные посиделки — даже не делали попыток или намеков, и Борис всегда уходил с работы в одиночестве. Это его не особенно расстраивало — алкоголь был ему противопоказан, а компания — неинтересна.

Недалеко от подъезда мягко притормозил черный блестящий «БМВ», и Борис резко остановился. Дверца открылась, и из машины с кошачьей грациозностью выскользнула ослепительно красивая молодая женщина с копной черных блестящих вьющихся волос, небрежно рассыпавшихся по черному шелку дорогого костюма. Она вытащила из машины бобровое манто, набросила его на плечи, хлопнула дверцей и величавой походкой направилась к крыльцу «Камелии».

— Добрый вечер, Борис Анатольевич, — щебетнула женщина с легкой смешинкой, проходя мимо него и обдавая ароматным облаком «Живанши» и дорогого туалетного мыла. Борис блаженно моргнул, потом повернулся, глядя, как Инга неторопливо поднимается по ступенькам — ювелиры уже давно стояли у ограды, наблюдая за сценой с тихим жадным интересом. Он с трудом подавил желание броситься за ней, схватить за руку и объяснить ей, какую ошибку она совершила. Объяснить, что на самом деле она должна быть замужем за ним, а не за Витькой. Объяснить, что все, что было до этого, — лишь нелепый, ненужный сон!

Дверь за Ингой захлопнулась, и он судорожно сглотнул. Как Инга не понимает, что Витька ее не достоин, что он ее не ценит, что он заигрывает с молоденькими ювелиршами невзирая на ее существование. А вот он бы все для нее делал! На руках бы носил. Сам бы делал для нее украшения — он ведь очень хороший мастер, к тому же знает ее вкусы. В сущности, он все о ней знает. В свободное время иногда он незаметной тенью скользил за ней по городу, наблюдал, как она выбирает одежду или духи, как приглядывает в цветочных магазинах новые растения для зимнего сада, как грызет соленый миндаль, как тихонько напевает себе под нос, когда думает, что ее никто не слышит, как ее рука с расческой ходит по волосам… Несколько раз он видел ее на волжанских пляжах, после чего ему стало еще хуже. А теперь это было и вовсе невыносимым — ее равнодушие, ее недоступность, ее губы, целующие не его. Инга заполнила все его существо и билась в голове, словно большое душистое сердце, она сводила его с ума, и он возвращался домой, кривясь от неизменной боли в правом подреберье, и видел дома жену и не понимал, что это такое. Ему нужна была Инга! Инга! Когда она вместе с Витькой ездила на Мальдивы, он прочитал об этих островах абсолютно все, и теперь казалось, что именно он побывал там вместе с ней. Когда она на несколько месяцев укатила во Францию, он последовал за ней — сидя над книгами с бокалом дорогого настоящего французского вина. Он был с ней везде.

Борис отвернулся и медленно вышел за ограду. Потом шагнул за толстый ствол тополя и начал ждать. Вскоре из дверей вышли Витька и Инга, они шли в обнимку и над чем-то громко смеялись, причем Витькина рука уверенно лежала на ее левой ягодице. Борису послышалось свое имя, и он почувствовал, как его обдало горячей удушливой волной. Он скрипнул зубами, с ненавистью