Двадцать два несчастья. Том 7 - Данияр Саматович Сугралинов

Лида приняла наполненный шприц и подала пустой. Пока все штатно. Пока.

— Давление семьдесят на сорок, бронхоспазм, — произнес Николай Борисович за моей спиной. Прозвучало спокойно, как прогноз погоды, но я слышал, как коротко звякнула ампула в его руках.

Вот оно.

Я поднял глаза на монитор. Пульс сто тридцать, кислород в крови рухнул до девяноста одного процента, а на выдохе слышался натужный свист сжавшихся бронхов. Содержимое кисты просочилось в тонкие сосуды брюшины через старую микротрещину, и организм мгновенно и яростно отреагировал: распознал чужеродный белок и бросил в бой все, что имел. Только в этом бою он убивал сам себя: сосуды расширились до предела, давление обрушилось, а бронхи сжались в спазме, перекрывая воздух.

У нас было тридцать секунд. Может, чуть больше, а может — и нет. На краю сознания расцвела неприятная мысль: вот так уснул Григорий, и, может, лицо анестезиолога было последним, что он видел в своей жизни…

— Адреналин, двадцать микрограмм, — скомандовал я, выкидывая мусор из головы.

— Уже, — ответил Николай Борисович, вводя препарат из заранее разведенного шприца.

Следующие десять секунд ощущались как самые длинные десять секунд в моей практике за обе жизни. Монитор пикал все быстрее и чаще, отсчитывая удары измученного сердца, которое уже не справлялось с перекачкой крови по расширенным, потерявшим тонус сосудам. Если адреналин не подействует, следующим шагом будет непрямой массаж, а шансы при интраоперационной анафилаксии — ну, скажем так, лучше о них не думать.

Давление поднялось до восьмидесяти. Поползло выше. Сработало?

Сработало!

— Еще двадцать. Растворы струйно.

Через минуту пульс Григория начал нехотя замедляться, свист на выдохе стих, а кислород вернулся к девяноста шести процентам. Я перевел дыхание и посмотрел на Лиду: она намертво сжимала рукоятку отсоса, и суставы пальцев проступали сквозь перчатку, как горошины.

Мы вытянули его, но операция, по сути, только началась.

А ведь Ачиков отправлял его на чрескожную пункцию. В процедурный кабинет, к узисту с иглой, без интубации, без наркоза, без анестезиолога. Плановая амбулаторная процедура — лег, прокололи, встал, пошел домой. И вот эта самая жидкость, от которой Григорий только что чуть не умер на операционном столе при полной хирургической готовности, хлынула бы ему в брюшную полость где-нибудь на кушетке в Йошкар-Оле, под местной анестезией, пока перепуганная медсестра бежала бы за врачом по коридору. Впрочем, бежать было бы уже некуда — при таком выбросе антигена без немедленного внутривенного адреналина счет шел бы на секунды, а не на минуты. Григорий Сергеевич Яндемиров, пятьдесят два года, овцевод из Кужнура, умер бы, не успев понять, отчего перестал дышать.

А сколько вообще людей в мире умирают от глупых врачебных ошибок? Вот бы каждому доктору такую Систему, как у меня! Сколько жизней и судеб было бы спасено!

Все эти мысли пронеслись в моей голове мгновенно, а в следующее мгновение я аспирировал остатки жидкости из кисты досуха.

Когда полость схлопнулась, я внимательно осмотрел ее на свет, проверяя, не осталось ли фрагментов оболочки или подозрительных включений. Нужно было убедиться, что внутри нет желчи: если киста, разрастаясь, проела стенку одного из желчных протоков, заливать туда крепкий солевой раствор нельзя — соль выжжет нежный эпителий протока изнутри. Жидкость была, к моему облегчению, прозрачной, без малейшего желтого оттенка, и, полностью убедившись в этом, я ввел раствор внутрь кисты через иглу.

Оставалось выждать десять минут, это была минимальная экспозиция. После гемодинамического срыва, по-хорошему, надо бы заканчивать побыстрее — каждая лишняя минута на столе увеличивала риск повторного эпизода. Но меньше десяти нельзя: раствор должен проникнуть в каждый дочерний пузырь, пропитать каждую складку, добраться до самых дальних карманов капсулы. Недодержишь — оставишь живых личинок, и через полгода все вернется.

Я стоял, положив руки на край раны, и считал про себя. Николай Борисович контролировал показатели каждые две минуты, негромко диктуя цифры, а Лида пересчитывала использованные салфетки — добросовестно, загибая пальцы, как учили. Старая операционная лампа гудела ровно и монотонно, и в этом гудении, по правде говоря, было что-то почти успокаивающее, как в работающем холодильнике на ночной кухне. Монитор мерно попикивал. Пульс семьдесят четыре. Держимся.

Пока держимся.

На восьмой минуте я поймал себя на том, что непроизвольно сжимаю и разжимаю пальцы левой руки — адреналин еще гулял по крови, свой собственный, не из ампулы, как у Григория Яндемирова.

Наконец десять минут истекли, и тогда я рассек фиброзную капсулу — жесткую защитную оболочку, которую организм выстроил вокруг паразита, пытаясь его изолировать, — и принялся вычищать ее изнутри. Первой вышла хитиновая оболочка, белесая и полупрозрачная собственная внутренняя стенка паразита. Она была неприятно похожа на мокрую папиросную бумагу. А вслед за ней полезли дочерние пузыри — десятки мелких, полупрозрачных шариков от горошины до вишни, слипшихся на общей слизистой пленке.

— Что это? — отшатнулась Лида.

— Личинки, — ответил я, не отрываясь от раны. — Каждый пузырек — будущий червь. Если бы киста лопнула сама, каждая такая личинка могла бы прижиться в любом органе: в легких, в мозге, в селезенке. Десятки новых кист по всему телу.

Лида заметно побледнела, но инструмент из дрогнувших рук не выпустила.

Промыв полость, я начал методично осматривать стенки, сантиметр за сантиметром проходя пальцами по внутренней поверхности фиброзной капсулы, и в задней стенке нащупал то, чего боялся больше всего: дефект не больше спичечной головки, из которого подтекала тонкая желтая струйка. Свищ. Значит, киста за годы роста все-таки подъела стенку мелкого желчного протока — не насквозь, но ровно настолько, чтобы образовалось сообщение. Хорошо, что я проверил жидкость перед введением раствора. А если бы не проверил? Если бы залил соль вслепую, она попала бы в проток и выжгла его изнутри. Григорий остался бы жив, но с разрушенным желчным деревом, и это была бы уже совсем другая, куда более тяжелая история.

— Николай Борисович, продли наркоз, — сказал я. — Тут свищ.

— Препараты есть, — откликнулся тот. — Работай, Сергей Николаевич.

Ушить дефект нужно было в глубине раны, на задней стенке капсулы, фактически вслепую. Пальцами я нащупал крохотную дырку, с крупицу соли размером, а вот увидеть ее было невозможно, как ни поворачивал зеркало и как ни просил Лиду подсветить.

Внимание! Критическая ситуация!

Активация резервного протокола…

Разблокирован модуль топографической визуализации.

Расчетное время работы: 1–2 минуты.

В поле зрения вспыхнула объемная трехмерная картина: задняя стенка полости, анатомические структуры, выделенные мягким голубоватым светом, и дефект — ярким красным пятном. Рядом, буквально в миллиметрах, проходила небольшая ветвь печеночной вены, которую ни в