Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль

И тут внезапно этот хрупкий момент разрушил оклик:

— Пелагея! Пелагея, это ты?!

Глава 19.

— М..мама?.. — не поверила я собственным глазам.

— Господи милостивый! — выпалила она, приближаясь к нам. — Да что ж это такое? Пелагея! Я едва рассудка не лишилась, пока искали тебя!

— Маменька, я думала, вы уже отправились ко сну… — я не знала, куда себя девать — то ли за Вяземским прятаться (благо, его габариты позволяли), то ли бежать без оглядки. Но не сделала ни того, ни другого.

— А я думала, что ты обладаешь хоть каплей совести! — наступала Евдокия Ивановна, почти переходя на крик. — Что же ты делаешь, Пелагея?! Как могла уйти из дома в такой час?!

— Прощу прощения, милостивая государыня, — вмешался Гавриил Модестович, — это моя вина.

Мама застыла на месте с открытым ртом. Кажется, она только сейчас заметила инспектора и постаралась срочно вернуть своему лицу благочестивое выражение.

— Мне крайне понадобилась помощь вашей дочери в одном деликатно деле, — продолжил Вяземский. — По моей просьбе она покинула дом. Увы, я не знал, что произошло это без вашего ведома.

— Какая такая просьба? — уже намного спокойнее и строже вопросила Евдокия Ивановна. — И кто вы, сударь?

— Разрешите представиться: статский советник, инспектор железнодорожного сообщения, князь Гавриил Вяземский.

Глаза у мамы расширились от удивления. Он оглядела мужчину уже совершенно иным взглядом, всё ещё сердитая, но заметно успокоенная, а вместе с тем и озадаченная.

— Простите, князь, я понятия не имела о том, что у вас с Пелагеей могут быть какие-то дела. Да и не знакомы мы с вами.

— Что неудивительно. Я прибыл только утром из столицы по особому поручению министерства.

— Особое поручение? — Евдокия Ивановна скосилась на меня. — И каким же образом особое поручение касается моей дочери?

— Это дело важное и государственное, можно сказать, — ответил Вяземский с предельной убедительностью. — Увы, я не уполномочен объясняться по данному вопросу с каждым интересующимся. Однако могу заверить, что Пелагея Константиновна оказывает мне весьма значительную помощь.

По всему было видно, что Евдокия Ивановна не спешит верить, но тон инспектора не оставлял сомнений. К тому же Вяземский представился князем, что, полагаю, сыграло немаловажную роль

— И всё же час поздний, — сказала мама, стараясь сохранить достоинство и не ударить в грязь лицом. — Меня, как мать, обязаны ставить в известность о том, где и с кем находится Пелагея.

— Вы совершенно правы, — согласился Гавриил Модестович. — Примите мои искренние извинения.

— Вам не за что извиняться, вы же не знали, — растерялась Евдокия Ивановна. — Но впредь прошу предупреждать о подобных… прогулках.

— Всенепременно. А сейчас передаю вам Пелагею в целости и сохранности и ещё раз прошу прощения, — он взял маму за руку и поцеловал. — Доброй вам ночи, Евдокия Ивановна. И вам, Пелагея Константиновна.

— Доброй ночи, князь, — пробормотала мама.

После чего Вяземский быстро ретировался, а мы остались стоять на дорожке, глядя его вслед. Я вскользь отметила, что не называла ему имени мамы. Стало быть, инспектор сам заранее узнал и запомнил.

— Идём же, — дёрнула меня за руку мама. Её спокойствие тут же улетучилось, и подкатила новая вспышка гнева. — Подумать только, Пелагея, как ты могла поступить столь безответственно?

— Мама, но не могла же я вам сказать правду. Вы бы меня не отпустили, — честно призналась я, пока мы шли к дому. — А лгать вам я бы себе не позволила.

— Зато позволила себе сбежать из дома! — возмутилась она. — Через окно! Как какая-то… воровка!

— Ну, вы же слышали инспектора — он всё вам объяснил.

— Я знать не знаю этого инспектора… — пробормотала Евдокия Ивановна и вдруг резко остановилась, повернулась ко мне: — А правда ли, что он — князь?

— Разумеется, — пожала я плечами, хотя уверенности такой у меня быть не могло. Впрочем, с чего бы Гавриилу Модестовичу врать? Тула — небольшой город, тут быстро всё все друг о друге узнают, и придумывать такое — себе же дороже.

— А он женат? — тут же задала следующий вопрос Евдокия Ивановна.

— Мама, — вздохнула я, — ну, откуда мне знать?

— Ты полночи проводишь с этим господином и даже сумела выяснить, женат ли он? — рассердилась Евдокия Ивановна и уставилась на меня, как на предателя Родины. — Знаешь, Пелагея, порой я сомневаюсь, моя ли ты дочь.

Она ещё долго ворчала, качала головой и слала бесконечные вопросы небесам, за что ей такое наказание, затем снова вспомнила о Фёдоре Толбузине и воодушевилась:

— Говаривают, на станции утром неприятность приключилась. А Фёдор Климентович проявил себя храбро, как настоящий герой!

— Кто же такое говаривает? — на всякий случай уточнила я, стараясь не показывать, что готова рвать и метать при этом заявлении.

— Аполлинария Матвеевна сказывала Софье Степановне, а та уже передала Алевтине Петровне…

Дальше всю цепочку сплетни узнавать было не обязательно, потому как первоисточник уже был заведомо предвзятым — Аполлинария Матвеевна приходилась родной сестрой Климента Борисовича, то есть тёткой Фёдору Толбузину. А в этом семействе, как выяснилось, многое может быть сильно искажено.

— Всё-таки замечательный он молодой человек, — вздохнула Евдокия Ивановна с мечтательным выражением. — Завтра же условьтесь промеж делом о дружественной встрече.

— Мама, завтра же похороны, — напомнила я. Хотя какой был в этом смысл?..

— Кому похороны, а кому и дальше жить, Пелагеюшка, — ожидаемо ответила она. — Нам, живым, ещё многое предстоит в жизни, — мама взяла меня за плечи и легонько встряхнула. — А уж тебе, молодой, так и вовсе только о жизни думать надо. Нагореваться ещё успеется. Сейчас моё время горевать, милая, — она тяжело вздохнула. — Я одна за всех отгорюю, но тебе — дорога в будущее. Не забывай об этом.

Я и не забывала. Особенно о том, что живым предстоит ещё многое — тут мама была совершенно права. Вот только подразумевали мы под этим разное.

Глава 20.

Бледное солнце пробилось сквозь пелену туч на несколько секунд, а затем его снова