Пробуждение - Михаил Алексеевич Ланцов

— Из Константинополя новые вести пришли, — равнодушно произнес Джахангир, беря пригоршню изюма и отправляя в рот. — Император копает ров.

— Продлевает, — заметил Орхан.

— Ты уже знаешь? — удивился Узун-Хасан.

— Мы обсуждали с ним это однажды.

— Да? — равнодушно переспросил Узун-Хасан.

— Расскажи, что он за человек, — проявил определенную заинтересованность Джахангир.

— Он не похож ни на кого, с кем я ранее встречался. Ни среди латинян, ни осман, ни мамлюков, ни вас. Константин… понимаете, у него во дворце нет ни одной пустой комнаты. Все для дела. Отношение к людям такое же. Я такого никогда не видел.

— Значит… он что монах, живет совсем без праздности?

— Почему? Праздность у него имеется. Только она так же размечена, как и все вокруг. У всего есть свой смысл. Даже у простых вещей. Например, он отдыхает не просто так, а чтобы лучше потом работалось. Ест, чтобы насытиться и так, что не отравили. Спит, дабы разум без сна ослабевает. Каждое его движение чему-то служит и к чему-то стремиться.

— Это не человек, а лошадь в упряжке, — хмыкнул Джаханшир.

— Так, он сам себя в упряжь и поставил. И других вокруг ставит.

— И ради чего все это? — спросил все так же равнодушно Узун-Хасан.

— Он говорит — ради империи. Только под этим словом у него скрывается не то, что у иных. Это не земля и не власть. Нет. Это… — Орхан замялся, подбирая слово, — это устроение. Порядок, в котором каждый делает то, что должен. И отчего всем легче становиться.

Джахангир смешливо хмыкнул:

— Все правители так говорят.

— А он так живет. Я видел, как он смотрит на улицу, по которой идет. Она для него словно ткань на станке. Он словно бы видит, где какая нить тянется, какая порвалась, какая лишняя и руки у него уже торопливо пытаются ее починить.

— Колдун, что ли? — недоверчиво прищурился бей.

— Нет. Если бы он был колдуном, я бы понял. Я их видел.

— А в Бога как верит? — осторожно поинтересовался Узун-Хасан.

— Да, конечно, но… хм… у греков монахи все молятся и ждут, а он… молится и работает, говоря, что молитва без работы — пустой звук. Словно ветры пустить — одно раздражение небес вызывает. Дескать, Бог судит не по молитвам и благим намерениям, а по делам и только по делам.

— А люди что? Слушают его?

— Слушают. И… тут самое странное. Он словно берет их веру и… как бы сказать… поправляет. Не ломает. Не отменяет. А поправляет. Будто плотник кривую доску на место ставит. И не только у себя в голове… в душе… Я говорил с одним сапожником в городе. Так, он мне без всякого сомнения заявил, что римлянин лишь тот, кто честно трудится, а молитва без дела — попытка обмануть Бога. Откуда у сапожника такие мысли?

— А с тобой, как он вел себя? Как обходился? — осторожно спросил Узун-Хасан.

— Уважительно. Но, как с шахматной фигурой, которую не хочет потерять. Он вообще шахматы очень любит. Мы с ним много играли, и я вам скажу — мне казалось, что он на десять ходов вперед всю доску видит.

— Ты у него выигрывал.

— Иногда. — улыбнулся Орхан, впервые за разговор. — Когда он позволял, поясняя, что, дескать, одни поражения также пагубны для обучения, как и сплошная череда побед. Впрочем, он шел много дальше иных. Он даже придумал свой вариант шахмат с жутковатым названием — регицид.

— Жутковатым? И что оно означает?

— Пожиратель правителей… или власти. Это на латыни.

Братья переглянулись.

— Скажи, а ты его боишься? — медленно спросил Узун-Хасан.

— Нет.

— А нам следовало бы?

— Не думаю, — покачал головой Орхан. — Если он ваш враг, то этот страх станет вам лишней пыткой. Как сам шутил Константин — только умрешь уставшим. — Что вызвало смешок слушателей. — А если он союзник, то тем более. Но одно важное правило: с ним нельзя торговаться вполовину или играть так, будто ты хозяин своего слова: захотел — дал, захотел — забрал. Не поймет, не простит и отомстит. Страшно. Играя честно, можно рассчитывать на тоже с его стороны. Тем более что союзники ему нужны.

Братья синхронно покивали, принимая этот расклад.

— В шахматы, говоришь, очень хорошо играет… — медленно резюмировал Джахангир, подводя итог этого разговора. И отлично понимая, что их троих Константин разыгрывает как фигуры. Но пока это в их интересах… Пока…

Часть 1

Глава 7

1451, август, 25. Мистра

Было жарко.

Просто невыносимо жарко.

Фома сидел у открытого окна и вялым взглядом наблюдал за тем, как по самому зною садовник копался с цветами. Деспот Пелопоннеса искренне ему сочувствовал. Вон, казалось, что даже мухи летали лениво, а садовник трудился…

— Вот где подвиг… — тихо произнес Фома Палеолог и облизнул чуть солоноватые, пересохшие губы.

Постучались.

Словно бы во сне деспот что-то буркнул, и внутрь вошло несколько местных архонтов из старых домов. А с ними прибежали и служанки с большими опахалами.

— Ну наконец-то! Вас только за смертью посылать! — воскликнул он, неподдельно радуясь.

И секунд тридцать спустя пошел ветерок.

Присутствия этих особ никто не опасался, так как языка они еще не разумели. Их в Египте купили откуда-то из глубин Африки. Уже которую партию, следуя совету императора. А как речь начинали понимать, переводили на другие работы и отдавали замуж. Для чего специально выбирали рабынь хоть и черных, но физически здоровых, выносливых и симпатичных.

Даже так от них обычные люди нос воротили. А те, кто по военному налогу пошел на службу особенно возражать и не могли. Не в том положении. Тем более что жена в этом плане шла как награда. Сначала младшим командирам, потом тем, кто добро служит.

Нет, конечно, случались и те, кто отказывался.

Через что, опять же по совету императора, Фома подыскивал и иных рабынь. Например, из Персии или Индии. Они подороже. Но подобная экзотика в Европе мало привлекала внимание. Поэтому при любом раскладе — стоили они терпимо.

Местных же брать опасались. Даже