Двадцать два несчастья – 8 - Данияр Саматович Сугралинов

— Дорогая Оленька, сегодня у тебя важный день, праздник. Сегодня тебе исполнилось двенадцать лет. Это еще хорошая уютная пора, золотое детство. Хорошее, потому что ты возле мамы, возле своих родных, соседей, в школе и в своем родном поселке. Я точно знаю и очень надеюсь, что ты вырастешь большой умницей, что у тебя все будет хорошо, и что ты добьешься очень многого и достигнешь больших высот. Но кем бы ты, Олечка, ни стала в будущем, чего бы ни достигла, ты всегда должна знать и понимать, что главный, кто тебе дал этот импульс — это твоя мама. Посмотри на свою маму, Оля. Она у тебя большая молодец, одна поднимает вас троих, как бы ей ни было тяжело. Причем прекрасно справляется с этим нелегким делом. Вы всегда сыты, одеты, ходите в школу, она занимается вашим воспитанием, причем очень хорошо, я это вижу. Более того, она согласна даже взять на время мальчика Борьку, у которого в семье случилась беда и которому сейчас некуда деваться. Вот такое большое и золотое у нее сердце. И ты должна, Оля, понимать, что твоя мама для тебя в этой жизни — все. И если ты будешь хоть немножко похожа на свою маму, считай, жизнь у тебя удалась. Я желаю тебе всего самого наилучшего! Будь здорова и счастлива!

С этими словами я вручил конверт Полине Илларионовне, которая сидела бледная, с блестящими глазами, кусала губы, и слезы текли по ее щекам. На нее поглядывали со все возрастающим уважением. Многие женщины прослезились. Да и некоторые мужики тоже. И тут Генка не выдержал и сказал:

— Тогда давайте выпьем за это, что ли! За Ольку и Полинку!

И сразу все обрадовались, зазвенели бокалами, рюмками и стаканами, дружно выпив за первый тост. Только Анатолий сидел как свирепый дундук и знай наяривал подкоголи, раз выпить нельзя.

Эх, видели бы вы, какими глазами на меня смотрела Полина, да и все остальные женщины. Они глядели так, что срочно захотелось, словно Кафка, который жаловался на это в своих письмах к Фелиции, стать маленьким робким росточком и заныкаться куда-нибудь в тихую норку, чтобы никто не видел и не знал. Но это было буквально на миг. Так, небольшое наваждение, которое я отбросил, даже не оглядываясь на все это. А затем сказал от души:

— Как же здесь у вас хорошо!

Все много ели и пили. Соседки по столу поначалу пытались выведать мое семейное положение, но их быстренько шугнула тетя Нина. Пили, к слову, в основном местный самогон. Причем как мужчины, так и женщины. Лишь перед нами стояла бутылка полусладкого красного вина. Как дорогим гостям, видимо.

Я почти не пил, но так как игнорировать тосты, сказанные от души, было бы некрасиво, делал так, как поступал когда-то мой научный руководитель еще в той жизни. На праздники он приходил и ему наливали спиртное в бокал — коньяк или вино. Он после тоста немного отпивал. А затем доливал минеральной водой. Следующий тост — опять. И так все время. В результате у него в бокале в конце концов образовывалась только минеральная вода. А дальше он уже смотрел по обстоятельствам — мог уйти домой, а мог так и цедить эту минеральную воду до конца вечеринки.

Заиграла музыка. Анатолий, которому поручили «крутить музон», раз он все равно трезвый, жахнул «Тополиный пух». И все повскакивали со своих мест танцевать. Особенно молодежь.

Когда началась другая песня, медляк, ко мне внезапно подошла Лида.

— Сергей Николаевич, а давайте потанцуем? — сказала она и сделала глазами какой-то непонятный знак.

Я еще не успел врубиться, как меня в спину пихнула тетя Нина.

— Сергей, иди потанцуй.

Ну ладно, я встал, кивнул и пригласил Лиду на танец. Мы начали двигаться, и она как-то так аккуратненько утащила меня в уголок, подальше от всех. Топтались какое-то время молча, наконец она прервала молчание, когда все пары как-то немножко дистанцировались от нас, и сказала шепотом:

— Сергей Николаевич, в общем, тут такое дело. Ачиков бучу опять затеял.

— В каком смысле? — не понял я. — Что значит «затеял бучу»?

— В общем, точит он на вас зуб, Сергей Николаевич, и ваше отношение к Борьке заметил.

— Ну и? — слегка напрягся я.

— Да вот представляете, он узнал, что Борька находится в детском отделении, и достаточных причин, для того чтобы его там держать, нету. В общем, Ачиков проверил и начал мутить, что надо его срочно выписывать, мол, у нас больница, а не богадельня. Уже накричал на Ларису и на Полину. Просто Полина вам об этом не говорит, стесняется. Не хочет расстраивать, особенно после тех сумок с одеждой. Ачиков им угрожает, что не просто без премии оставит, а до выговора дело доведет.

— О как, — растерянно пробормотал я и нахмурился. — И что же делать? Может, просто забрать Борьку?

— Да вот надо. Но как же его забирать? — озабоченно вздохнула Лида. — Для того чтобы его забрать, той же Полине нужно основание, причем юридически оформленное. Иначе это, считайте, как киднеппинг. По законам чужой человек не имеет права удерживать постороннего ребенка у себя дома, это подсудное дело, за такое можно хорошо сесть, понимаете? Тот же Ачиков узнает, и куда надо стукнет.

Я понимал, но так как в этих юридических тонкостях не ориентировался вообще и, что делать, не знал, растерянно спросил:

— И как быть? Не отдавать же его Райке.

— Вот именно, — согласилась Лида. — Райке никак нельзя отдавать, тем более там ее Стас то в КПЗ держит, то отпускает, то опять забирает. В общем, начал там целую историю. Так что, Сергей Николаевич, надо бы с опекой договориться о том, чтобы они сделали заключение, что ребенку пока негде находиться, а Райка чтобы написала доверенность на Фролову и передала ей ребенка до суда на содержание.

— А так разве можно?

— Ну, как-то так, наверное, можно. Я же не юрист. Мне это девчонки из опеки посоветовали, но только если Райка согласие напишет, — сказала Лида и посмотрела на меня. — Понимаете, это все надо сделать в течение двух–трех дней, потому что Ачиков же не успокоится.

— Так он же может и с понедельника начать эту бучу, — расстроенно сказал я.

— Нет, у него там косяки свои есть. Поэтому в понедельник