Сталинград - Константин Градов

К ночи на стоянках считали не дыры — узлы. У Гладкова осколок задел тягу элерона: её не клеили, меняли целиком — выпрессовывали, ставили новую, гоняли на земле раз за разом, и одной этой тяги хватало двоим до утра. А таких узлов по шести машинам набиралось больше, чем было рук.

Прокопенко обошёл семёрку, нашёл новую дыру по низу, подцепил ногтем рваный край дюраля и отогнул его, примеряя заплату на глаз, ничего не сказал. Потом пошёл по остальным машинам — медленнее, чем месяц назад, останавливаясь у каждой дольше. У одной постоял, опершись о консоль, будто переводя дух, и снова пошёл. Городские дни он считал не по моему разбору — по своим рукам, и счёт этот у него был длиннее моего.

К вечеру у него на стоянках зажгли переноски — голые лампы на проводе, раскачанные ветром с Волги, и тени от них ходили по плоскостям, как вода. Пахло бензином, горелой краской и остывающим железом. Эта ночь была его — латать то, что город наколол за день, чтоб утром шестёрка снова вышла к балке. Он не торопился и не медлил, просто не уходил, и за полночь по стоянкам всё ещё стоял ровный звон киянки по дюралю да короткие пробы моторов: один возьмёт, помолчит, опять возьмёт. Я оставил ему машины и сел за сводку готовности, ту, что теперь подавал Трофимову сам: на завтра шесть бортов, если успеет. Возвращаясь за полночь, я насчитал на стоянках три горящие лампы — по числу тех, у кого ещё не сошлось.

Глава 8

«Старшина»

Город привозил ремонт не штуками, а узлами, и Прокопенко считал его узлами.

Я пришёл на стоянки к вечеру — теперь это была часть моей работы: сводку готовности на утро я подавал Трофимову сам, а чтобы её подать, надо было пройти по бортам и посмотреть, что из шести машин выйдет к четырём, а что нет. Шёл я не один — рядом шёл Прокопенко, и сводку, которую я понесу командиру полка, на деле составлял он, своими руками, по тому, что находил под каждой заплатой.

Он шёл от борта к борту и читал каждый по-своему. У Гладкова подёргал рукой перебитую тягу элерона, покачал головой: менять, не клеить. Новой тяги в запасе была одна, последняя; он отдал её на гладковскую машину и велел снять негодную, не дожидаясь утра, — без тяги элерон мёртв, а мёртвый элерон не подымешь. У Бабенко посеченную обшивку стабилизатора тронул ладонью — это терпит, это к утру, заплата да краска. Машину Панина третью неделю не собрать без новой поршневой, которой нет; она стояла под сетью, как стоит мёртвое, и с неё уже начали снимать годное на живых. У моей семёрки он остановился дольше всех, у той дыры по низу фюзеляжа, что мы привезли днём, и решал — не вслух, сам с собой, как решал всё. На шесть машин узлов набиралось на всю ночь и на больше, чем рук; он распределял их в уме, как на земле распределяют огонь, — что в первую очередь, что терпит, что не успеть и до утра. Семёрку он ставил первой: она шла головной, ей и быть готовой раньше. Но прежде надо было залезть под низ и узнать, что там с рулём.

Сёмин ходил пеший — ему я в сводке писал «без машины» так часто, что строка эта стёрлась бы, будь она не в наряде, а в тетради.

По всему полку в эту ночь было то же. Три эскадрильи отработали город, три эскадрильи привезли городские дыры — рваные, в упор, наискось, не степные аккуратные. Технари не спали нигде: по капонирам, от стоянки к стоянке, горели переноски, и в их свете полк был похож не на полк, а на мастерскую, которая всю ночь чинит то, что днём ломают.

— Что по семёрке? — спросил я.

— Посмотрю, что под низом, тогда скажу. — Раньше, чем посмотрит, он говорить не любил. — Руль высоты не задело — к утру будет. Задело — другой разговор.

* * *

Под семёрку он полез с переноской, и я полез за ним: про руль высоты я хотел знать не из утренней сводки, а сейчас.

Дыра была рваная, городская, наискось, у самого края бронекорпуса по низу. Прокопенко завёл под неё свет, лёг на спину на брезент и смотрел снизу вверх, в нутро машины, туда, где шли тяги, тросы, маслопровод. Снаряд вошёл рядом с тягой руля высоты — рядом, не в неё. На палец левее — и руль перебило бы, и тогда семёрка села бы где-нибудь на брюхо, как Сёмин, или не села бы вовсе. На палец. Город бил так близко к тому, чего нельзя задеть, что Прокопенко после каждого городского вылета лез под машину сам, не доверяя осмотр никому: «на палец» — это цена, которую с воздуха не видно, а на земле видно всю.

Он прошёл рукой по тягам, по тросам, по маслопроводу — проверял не глазом, пальцами: нет ли надсечки, заусенца, тонкого надлома, что днём держит, а на тряске разойдётся. Подёргал тягу руля высоты — ход чистый. Прошёл маслопровод до самого радиатора — сухо. Тросы — целы, в роликах ходят. К водяному радиатору и патрубкам тоже сунул руку: нет ли осколка, что днём держится, а на прогреве потечёт. Пробитый радиатор он не любил больше всего — его не латают, его меняют, а менять было не на что.

— Руль цел, — сказал он снизу. — Тягу не задело, маслопровод не задело. Тросы прошёл. К четырём будет.

Он выбрался из-под машины, вытер ладони о штанину и полез на стремянку к заплате. Рваные лохмотья дюраля по краю дыры откусил кусачками, ровняя гнездо под лист; приложил заранее выгнутый по месту кусок, прихватил на временные винты, прошёл сверлом под заклёпки — ряд за рядом, на ощупь точно отмеряя шаг между отверстиями. Заклёпки ставил по одной: поддёргивал снизу, расклёпывал сверху, и заплата садилась плотно, без зазора. Раз только рука с поддержкой задержалась дольше, чем надо, — он подержал её на весу, дал отойти и доклепал ряд медленнее обычного, не торопя того, что не торопилось само. Работа была не хитрая, тысячу раз деланная. И вот тут, на мелкой работе, на контровке тяги, пальцы его и подвели.

Он стал контрить — ставить шплинт на гайку тяги,