Огненный 1944 - Роман Смирнов

Вот в чём была загвоздка, вот что не давало спать умным людям в Вашингтоне и в Лондоне. Не то беда, что немец силён, а то, что русский оказался сильнее, чем думали. Все ждали, что эти двое, коричневый и красный, перегрызут друг другу глотки, обескровят один другого, и Запад останется чистеньким арбитром над двумя трупами. А вышло не так. Немец увяз, но устоял, а русский не только устоял, но и попёр вперёд, попёр страшно, умело, с такой силой, какой от него, битого в сорок первом, никто не ждал. И если так пойдёт дальше, то не сегодня-завтра этот русский каток докатится до середины Европы, а там, глядишь, и до края, до самого океана, и вот тогда-то, господа, будет уже поздно. А значит, думать надо было сейчас, покуда не поздно.

Простая, холодная, как это вино, мысль шевелилась в голове Даллеса, и он знал, что такая же мысль шевелится сейчас в головах у многих, по обе стороны несуществующего фронта между Америкой и Германией. Мысль была такая: а что, если этим двоим, немцу и американцу, вместо того чтобы искать поводы для драки, которой всё равно нет, поискать поводы для уговора? Не мира даже, какой мир там, где нет войны, а именно уговора, тихого, делового, взрослого. Ты, немец, держишь русского за глотку на востоке. Мы, американцы, не мешаем тебе, а может, и подсобим втихую, чем сможем. И оба мы делаем главное дело эпохи — не пускаем красную орду в Европу. А что до Гитлера, которого вы, немцы, сами же и убрали, так его и поминать не будем, кто старое помянет. Красиво выходило, логично, по-деловому.

Оставалось малое — понять, думает ли так же тот, к кому Даллес приехал. Потому что приехал он не к морю и не к вину. Через час, здесь же, на этой террасе, к нему должен был подойти человек. Немец. Не из крикливых, не из партийных, а из новых, бековских, из тех умных и доверенных, кого канцлер держит при себе для тонких дел. Придёт под видом такого же частного лица, случайного соседа по столику, и они разговорятся, как разговариваются двое культурных людей на курорте, о погоде, о вине, о видах на будущее. И в этом необязательном разговоре, за сухим вином, под ленивый плеск моря, может статься, и начнёт закладываться то, что потом историки назовут поворотом века. А может, и не начнёт. Может, немец окажется пустым, или осторожным, или пришлёт вместо себя мелкую сошку прощупать, и тогда Даллес допьёт вино, докурит сигару и уедет ни с чем, до следующего раза.

Он взглянул на часы. До встречи ещё оставалось время, и Даллес откинулся на спинку кресла, вытянул ноги, раскурил сигару и стал смотреть, как далеко у горизонта медленно ползёт военный корабль, серый, хищный, чужой, итальянский ли, немецкий, не разобрать, да и всё равно. Корабль шёл на восток, туда, где была война, где горели города и умирали люди, а здесь, на террасе, было тихо, тепло и покойно, пахло морем и табаком, и хорошее сухое вино холодило горло, и человек в удобном кресле неспешно готовился перекроить мир, как перекраивают за обедом деловую сделку: без злобы, без страсти, а так, из ясного и трезвого расчёта, что двум сытым всегда сподручнее договориться против одного голодного, чем делить с ним общий стол.

Где-то далеко на востоке в эту минуту вставал из окопа человек, которого Даллес никогда не видел и не увидит, и шёл в атаку, не зная, что судьбу его сейчас прикидывают здесь, на солнечной террасе, под стакан белого вина. Но Даллес об этом не думал. Ему с его террасы того человека было не видно, ему видно было только тёплое море да ленивую курортную толпу, и он ждал немца, и на душе у него было покойно и ясно.

Глава 11

Цена посредничества

Немец подошёл ровно в назначенный час, ни минутой раньше, ни минутой позже, и уже по одной этой точности Даллес понял, что прислали не мелкую сошку.

Он был немолод, сух, прям, в лёгком светлом костюме, какой носят люди, привыкшие к югу, и держался с той спокойной непринуждённостью, что даётся не партийным билетом, а веками и поместьями за спиной. Поклонился сдержанно, попросил разрешения присесть, будто и вправду был случайным соседом по террасе, и Даллес, кивнув на плетёное кресло напротив, отметил про себя всё разом: и холёные руки без единого перстня, и старомодную учтивость, и глаза, светлые, спокойные, ничего не выдающие. Не солдафон. Не крикун из тех, что были при прежнем. Аристократ, дипломат старой школы, из тех, кого новый человек в Берлине вернул из отставки и приблизил, потому что умные нужны всякой власти, а особенно власти, которая хочет держаться долго.

Назвался он бароном, и фамилию Даллес тут же аккуратно забыл, потому что фамилия эта наверняка была не настоящей, а если и настоящей, то к делу отношения не имела. Важно было не имя. Важен был человек за именем, а человек был серьёзный.

Заказали по бокалу. Поговорили сперва о пустом, как и полагается, о погоде, о море, о том, что Ривьера в этом году особенно хороша, что урожай нынче выдался славный, что война, слава богу, обходит эти благословенные берега стороной. Немец говорил по-английски безупречно, с той чуть архаичной правильностью, что выдаёт язык, выученный до всякой политики, в хорошем университете, у хорошего профессора. Даллес отвечал в тон, и оба они с удовольствием играли в эту игру, зная, что она лишь разминка, лёгкая пристрелка перед настоящим разговором, и оба ждали, кто первый свернёт на дело.

Свернул немец. И по тому, как он это сделал, Даллес снова оценил противника: тот не стал ходить вокруг да около, не стал набивать цену намёками, а поставил стакан, помолчал ровно столько, сколько нужно, и сказал негромко, глядя на море, а не на собеседника:

— Ваша страна и моя не воюют, господин Даллес. Это редкое и, я бы сказал, ценное обстоятельство. Грех им не воспользоваться, покуда оно есть.

— Совершенно с вами согласен, — сказал Даллес.

— Есть на свете вещи, в которых наши интересы не просто близки. Они совпадают. — Немец повернул к нему светлые глаза. — Вас ведь тоже беспокоит восток, не так ли? Не может не беспокоить.

Вот оно, подумал Даллес. Зашли. И