Севастополь 1941 - Евгений Миров

по надстройке, молчание стоило дёшево: железо, шестьдесят лежащих человек, один мичман с плечом навылет. Между молом и бортом железа нет. Там дерево, брезент и люди на банках, которые не могут лечь, потому что под ними лежат другие, которые не могут даже этого.

Теперь за каждую секунду молчания платят человеком.

— Ковтун! — Я не поднимаю головы, только разворачиваюсь щекой от мокрого железа, чтобы голос не ушёл в палубу.

Слева и снизу шаркает подошва. Ковтун подтягивается на голос и вжимается плечом в переборку, пряча голову под её выступом.

— Где Гринько?

— На крыле был, — Ковтун кивает в сторону мостика подбородком; кивнуть выше он не может, щека прижата к палубе.

— Ползи к трапу мостика и не поднимайся выше комингса.

— А ты? — Ковтун разворачивается следом и тянет руку вдоль палубы, стараясь перехватить меня. — У фальшборта тебя первым снимут.

— Я к фальшборту, — я прижимаю колено к палубе и сдвигаюсь из-под его руки, готовясь к первому рывку. — Оттуда видно вспышку.

— Пусть смотрит тот, у кого руки целые. Я схожу.

— Ты увидишь свет. — Я поворачиваю к нему лицо, хотя лица в этой темноте не разобрать ни ему, ни мне. — Мне нужно не увидеть, мне нужно запомнить где. Это разное, и учить тебя этому сейчас негде.

— Красиво говоришь. — Он всё-таки тянется ко мне ещё раз, коротко и зло. — Тебе Бондарь что сказал? Дойти до него. Ты в другую сторону ползёшь.

— Дойду. После.

— Все «после».

Он успевает схватить меня за каблук, но мокрая кожа выскальзывает из пальцев, и я уже двигаюсь. Забинтованные ладони не дают упираться, и я иду на предплечьях и на носках сапог; костяшки правой руки саднят со вчерашней ночи.

До фальшборта шесть метров.

Я прохожу их за три отрезка, между очередями, по тому же правилу, которое минуту назад объяснял Марченко: первый вдох — пулемётчик смотрит на трассу; второй — решает, куда перенести; на третьем я двигаюсь. Правило из другой войны и другого оружия, но человек за пулемётом тот же самый.

На втором я застреваю: между мной и фальшбортом лежит комингс, через него надо переваливаться боком, а так человек проходит медленнее, чем ему хочется. Я перекатываюсь, локоть находит собранную в складку мокрую парусину, она едет под нажимом, и половину пути я проезжаю на ней, помогая себе одними сапогами. Бинт на левой руке уходит из-под ладони и болтается свободной петлёй.

У фальшборта я поднимаю голову.

Берег лежит слева, чёрной складкой на чёрном, и различить в нём что-либо глазом нельзя. Но глаз здесь и не нужен. Здесь нужно ждать.

Ждать оказывается работой отдельной и злой. Голова над кромкой стоит ровно столько, сколько её держат руки, а рук у меня, считай, нет: вес ложится на предплечья, предплечья на мокром железе едут, и каждые несколько вдохов приходится опускаться и собирать себя заново. Ветер с воды бьёт в лицо прямо, глаза слезятся, и от слёз чёрное начинает шевелиться само по себе — темнота показывает то, чего в ней нет. Дважды я почти вижу вспышку и оба раза это моя собственная сетчатка.

Седьмая очередь даёт мне вспышку.

Она короткая и рваная, дрожащая, — не ровный огонёк, а быстрая пульсация, четыре или пять толчков бледно-жёлтого света, которые вырываются из темноты и гаснут раньше, чем я успеваю на них посмотреть прямо. Я и не смотрю прямо. Я смотрю рядом, боковым зрением, потому что прямой взгляд ночью врёт, а боковой ловит движение честнее.

И я запоминаю не свет. Я запоминаю, где он стоял относительно того, что видно.

Над берегом там угадывается излом — верхняя кромка чего-то каменного, то ли остаток стенки, то ли выступ породы, и вспышка легла под этим изломом, чуть левее, на две трети высоты от воды.

Я закрываю глаза на секунду и удерживаю картинку, пока она не расползлась вместе со вспышкой.

Есть. Теперь есть точка, которую можно назвать словами, а не просто вспомнить светом.

— Гуляев! — Ковтун вернулся, приполз откуда-то сбоку и ткнулся головой мне в рёбра. — Гринько идёт.

— Куда идёт?

— Сюда. Он от трапа полз, я его встретил.

Гринько появляется через несколько секунд — пригнувшись, короткими быстрыми шагами вдоль борта, там, где фальшборт держит человека до груди. Его бескозырка проходит слишком высоко над планширем, и я не успеваю подумать, стоит ли:

— Ниже.

Он сразу приседает рядом. В темноте остаются очертание бескозырки и линия плеч.

— Кто у сходней кричал про шлюпку?

— Она в промежутке. — Я веду перевязанным запястьем вдоль узкой полосы воды между кладкой и нашим бортом. — Одного в ней уже зацепило, гребок сбит, её разворачивает.

— Сколько до борта?

— Метров двадцать. Хода нет: одно весло вышло из работы.

Гринько поднимает голову ровно настолько, насколько поднимаю её я, и следит за чёрным сгустком шлюпки до следующего качка. Потом опускается под планширь.

— Товарищ старшина первой статьи, следующая очередь ляжет по ним.

— С чего следующая?

В этом сухом «с чего» я узнаю тот же ход, каким он днём слушал нас у лебёдки, стоя в двух шагах и не вмешиваясь: покажи, откуда взялось. Он не спорит с выводом — он проверяет, есть ли под выводом счёт.

— Он положил четвёртую по воде между молом и бортом. — Я загибаю пальцы о планширь, по одному на очередь, чтобы счёт был виден и ему. — Пятая — по той же полосе, одна пуля в дерево. Шестая — выше, по надстройке. Это не разброс. Это вилка. Четвёртая — нижний край, шестая — верхний, седьмая была снова по железу, но короче. Он сокращает серию, значит, экономит и уточняет. Восьмую он положит между четвёртой и шестой, и это ровно та вода, где сейчас шлюпка.

— А если он просто мажет? — Гринько не отрывает глаз от берега. — Ночь. Он тебя не видит так же, как ты его.

— Тогда шестая легла бы куда попало, а она легла ровно на длину корпуса выше четвёртой. Дважды подряд случайно так не мажут.

— Мажут и не так.

— Я не прошу верить. Я прошу посчитать вместе со мной ещё одну очередь. Если восьмая ляжет по надстройке — я ошибся, и вы ничего не потеряли. Если она ляжет по воде, то шлюпку мы к тому времени уже не поднимем.

Гринько молчит два вдоха. За эти два вдоха я успеваю понять, чего только что попросил: он один тут решает, когда корабль перестанет быть невидимым, и я подвёл его к этому решению арифметикой краснофлотца с забинтованными руками.

— Вспышку видел?

— Под