Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

крупном моменте у него рядом тот, к кому он как к старшему. Это в государственной истории редко. У Александра Второго рядом таких не было. У Александра Третьего рядом таких не было. У этого Николая до Вас рядом таких не было. Сейчас есть. Это, Николай Иванович, — Ваша заслуга. Не плана. Не папки. Не подготовки. А Вашей.

Я долго молчал.

— Иосиф Виссарионович.

— Слушаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки.

Сосо ушёл к одиннадцати. Я остался в кресле.

Татьяна Ивановна в эту ночь мне приснилась. Она была на кухне, в халате, как обычно. Сидела за столом. Передо мной стоял стакан с чаем.

— Сергей.

— Таня.

— Сегодня крупный день.

— Я знаю.

— У тебя получилось.

— У меня получилось не сегодня. У меня получится через три-четыре дня, когда государь прочтёт.

— Нет, Сергей. У тебя получилось сегодня. То, что государь прочтёт, — это его работа. Твоя — то, что он у тебя сегодня принял папку и сказал, что он её прочтёт как старший. У тебя сегодня получилось.

— Таня.

— Что, Сергей?

— Я устал.

— Я знаю. Поспи.

— Я посплю.

Я в этом сне закрыл глаза. Когда я открыл, у меня в кабинете было утро, я в кресле, прикрытый пледом, Артемий разводит огонь в камине.

— Артемий.

— Слушаю.

— Какой сегодня?

— Двадцать четвёртое марта, ваше высокопревосходительство. Воскресенье.

— Я в кресле всю ночь?

— Всю ночь. Я Вас не будил.

— Хорошо.

— Завтракать будете?

— Буду.

Я подошёл к окну. За окном был утренний мартовский Петербург. На Неве лёд уже подтаял, на нём чёрные полосы. На Каменноостровском первый утренний обыкновенный извозчик. Над городом висело тонкое серое утреннее небо.

Я подумал, что у меня сегодня воскресенье. Что государь у меня в Александровском дворце с папкой. Что у меня впереди три дня ожидания, и потом четвёртый день — вызов.

Я отвернулся от окна. Сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Двадцать третье марта двенадцатого года. Папка у государя. Принял. Будет читать. Сказал: „Я Ваш материал прочту как старший, а не как родственник“. Это сегодня сделалось. Дальше — четыре дня ожидания. Я в них работать буду как обычно, чтобы не сходить с ума».

Закрыл тетрадь.

Сел работать.

Артемий принёс завтрак.

За окном начинался обыкновенный воскресный день.

Глава 10

Государь читал папку три дня.

Я это знал не потому, что мне кто-то сообщал. Я это знал потому, что на протяжении трёх дней — с двадцать четвёртого по двадцать шестое марта — от государя не приходило ничего. Ни записки. Ни вызова. Ни вопроса через Граббе или через кого другого. Была только тишина, в которой я, по моей привычке, продолжал работать как обычно.

Сосо эти три дня обходил мой кабинет стороной. Он понимал, что мне в эти дни внешнего разговора не нужно. Он оставлял у двери свои утренние сводки — короткие записки об обстановке в прессе, в Думе, в партийном круге — и уходил. Вечером мы пили чай молча. Я был ему за это благодарен.

Артемий топил печь. Приносил завтрак. Уносил посуду. Никого не пускал без записки.

Я работал.

Я в эти три дня дочитал давно отложенный отчёт Микояна о торговых путях через Кавказский хребет, который Сосо ещё в феврале положил мне на стол с пометой «если будет время». Время нашлось. Я его прочёл с карандашом. Написал Сосо короткую записку: «Хороший отчёт. Пусть к нему добавит сведения по железнодорожным проектам через Военно-Грузинскую дорогу. Мне нужно понимать, что у нас там реально строится». Сосо через час ответил: «Принято».

Я написал несколько писем по хабаровским делам. Один от Селиванова запрос по поводу армейских учений в Приамурском округе требовал ответа, и я его написал. Один вопрос от Колчака — флот и дальневосточные порты — требовал согласования с Морским министерством, и я написал Чичагову записку. Колчак за прошедшие годы вырос в толкового командира, Чичагов к нему относился хорошо. Это была рабочая, спокойная переписка.

Северцов в эти дни был в Петербурге. Он ко мне заходил раз в день, вечером, и спрашивал коротко: «Ничего?». Я отвечал: «Ничего». Он кивал и уходил.

На третий день — двадцать шестого марта, воскресенье — в половине пятого пополудни пришёл Граббе.

Граф Александр Николаевич Граббе был у государя личным адъютантом с восьмого года. Он мне был знаком коротко: мы несколько раз встречались в передней Александровского дворца, обменивались протокольными фразами. Он был человек сдержанный, службу знал, лишнего не говорил.

Он вошёл в мой кабинет, дал мне записку от государя и стал ждать у двери.

Записка была короткой: «Николай Иванович. Я прочёл всё, что Вы мне принесли. Я прошу Вас приехать завтра, в понедельник двадцать седьмого марта, к двум пополудни. Мне с Вами нужен долгий разговор. Николай».

Я записку сложил. Посмотрел на Граббе.

— Передайте государю: буду в два. Спасибо.

Граббе кивнул, вышел.

Я остался в кабинете.

Артемий через десять минут принёс мне самовар, не спрашиваясь.

Я налил стакан. Подошёл к окну. За окном был поздний мартовский Петербург, подтаявший, серый, с лужами. Небо было облачное.

Я подумал, что у меня завтра разговор, к которому я шёл с тысяча девятьсот третьего года. Почти девять лет. С того момента, как я в Хабаровске начал собирать первые бумаги по корейским концессиям, когда Безобразов только-только начинал. Девять лет работы, трёх людей на постоянной связи, двух разных стран (Маньчжурия и Петербург), одного умершего союзника (Витте), одного выращенного помощника (Сосо), одной папки в тридцать восемь страниц.

Завтра — разговор.

Я вернулся к столу. Открыл тетрадь. Написал одну строку:

«Двадцать шестое марта. Государь зовёт. Завтра».

Закрыл тетрадь.

Вошёл Сосо. Он увидел мне на лице то, что нужно было увидеть, и ничего не спросил.

— Завтра в два, — сказал я.

— Понял. С Вами до дворца?

— Да. Назад — тоже.

— Хорошо.

Он вышел. Я остался у стола.

Вечер прошёл тихо. Артемий принёс ужин. Северцов зашёл в девять, я ему сказал три слова: «Зовёт. Завтра. Два часа». Он кивнул и ушёл. В десять я лёг спать — не в кресле, а в кровати, по-настоящему. Я знал, что мне завтра нужна ясная голова.

Двадцать седьмого марта в половине второго мы с Сосо были у Александровского дворца.

На улице было