Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

ляхов, литвы да казаков, цеплявшихся то друг к другу, то ко всем, до кого добраться могли, Пскову, слава богу, было далеко. Но и теперь видно разорение и запустение, постигшее город в правление очередного самозванца. Многие лавки стояли закрытыми, иные дома были совсем заколочены, и только в трактирах да кабаках и ещё в банях жизнь била ключом. Там пели песни, играли дудочники, то и дело шныряли туда-сюда непотребные девицы то ли на блуд, то ли после блуда. Не был, конечно, Граня моралистом, однако и ему такой вид города, был совсем неприятен.

За постой и прокорм единственного оставшегося коня ему пришлось отдать едва ли не половину оставшихся в кошеле денег. Да и то торговался он как жид на базаре, что аж самому противно стало. Но в ином случае вовсе без денег остался бы, наверное. Теперь он мог рассчитывать только на приём у Хованского, иначе придётся ему совсем уж туго. Быть может, даже к казакам податься, куда деваться-то, коли деньга к концу подошла.

Стоило Гране заявиться назавтра к воеводскую избу, как его тут же подхватили под белы ручки и проводили в отдельные палаты, вроде расспросных, хотя инструмента для расспроса не было пока. Вот только следов от его использования на полу и стенах не скроешь, очень уже гарь да кровь в дерево въедаются, не очистишь. За столом там вместо дьяка сидел сам князь Хованский, опальный воевода ополчения, вернувшийся в Псков служить третьему вору. Податься-то ему и главное людям его из Москвы после опалы и отказа в жаловании из казны ополчения было просто некуда. Не к свеям же, там Псков и всех дворян и детей боярских из его земель ворами считали после битвы под Гдовом.

— Ты совсем дурной, Граня? — первым делом выгнав всех из палаты, поинтересовался к Бутурлина князь. — Или умишком тронулся? Ты думаешь я тебя с распростёртыми объятиями приму?

— Не думаю, конечно, — с деланым равнодушием пожал плечами Бутурлин, — да только ежели ты считаешь, что я от короля свейского снова прибыл с грамоткой, так ошибаешься. Нету при мне писем никаких, всё на словах передать велено.

Насчёт грамотки Бутурлин потешался из-за того, что кафтан его и опашень отобрали ещё до того, как закинули сюда, а самого его обыскали, раздев предварительно до исподнего, да и то после велели снять и его прощупали. Граня только посмеивался над дьяками с подьячими, что обыск учиняли, он ведь исподнего не менял с самой Москвы. Порты, рубаху да обувку с онучами вернули прежде чем в расспросную отвести, верхнюю же одежду отдавать не спешили.

— И кем велено? — спросил Хованский. — Сызнова на свейского короля трудишься, Граня?

— Нет ужо, — покачал головой Бутурлин. — Более того скажу тебе по дружбе нашей старой, что король свейский гостит нынче у князя Скопина-Шуйского на московском дворе того, прямо в Белом городе. Делагарди же из Кремля волей королевской вышел сам, и нынче по всем городам письма рассылают, что собирается-де Земский собор, чтоб Смуте конец положить и кому быть царём на Руси Святой приговорить.

— А чего решать-то, — рассмеялся Хованский, — когда в Пскове уже есть царь.

— Вот о нём-то, Иван Фёдорыч, — понизил тон до заговорщицкого Граня, — и прислал меня говорить с тобою князь Михаил Василич.

Фамилию князя Бутурлин называть не стал, но оба они отлично поняли, о ком именно идёт речь. Хованский не стал спрашивать, чего хочет от него князь Скопин-Шуйский, предпочёл отмолчаться, давая Гране самому говорить дальше.

— Надобно, Иван Фёдорыч, — поняв, что вопроса не будет, продолжил Бутурлин, — чтоб вор ваш, что царём себя зовёт, сам приехал к Москве. Да не в силах тяжких, лучше б без казаков вовсе, а там его уже ждать будут.

— Заруцкий с Маришкой не дураки, — рассмеялся Хованский, — кто ж отпустит царя одного в Москву-то? Без царя у Заруцкого с Маринкой тут всё из рук повыпадает, царь-то казацкий, казаки за него горой и стоят. Не будет царя, начнут разбредаться кто куда, Заруцкого уже вовсе не так как прежде уважают.

— Потому-то, — кивнул Бутурлин, — и надобно вора, что казацким царём себя зовёт, вытащить в Москву. Ляхов ещё в позатом году князь Михайло побил крепко, да в прошлом им такое в Литве устроил, что Жигимонт Польский верно крестится по-католицки всякий раз, когда при нём Архистратига Михаила попы их латынские поминают. Свейский король поражение великое под Тверью потерпел, ведают про то во Пскове? — Хованский отвечать не спешил, а Гране и не надо было его ответа, раз молчит, и так понятно, что не ведают ещё в городе ничего об исходе битвы и всей войны со свеями. — Последний остаток Смуты ваш пскопской вор и есть. Коли и от него избавиться выйдет, так и на Земском соборе всё куда скорее пойдёт.

— А Маринка с Заруцким? — засомневался Хованский. — Да ещё ублюдок воровской её. Маринка ж спит и видит как бы ей от благоверного избавиться да сынку своему московский престол отдать.

— Сам же говоришь, княже, — усмехнулся Бутурлин, — что без царя казаки от Заруцкого разойдутся. А сдюжат они с Маринкой без казаков-то?

Ответа Хованский не дал, да и не было в нём нужды. Бутурлин достаточно успел по Пскову прогуляться, чтобы понять, как тут всё теперь устроено. Большие и меньшие люди псковские явно не испытывали особой любви к новым насельникам, казакам да царёву двору, что в Кроме засели и тянули соки, а когда и прямо жилы из всех, до кого добраться могли. Уйдут казаки, кончится тут всякая власть Заруцкого и Марины Мнишек, жены сразу трёх царей Дмитриев.

— И как же мне выманить вора из Пскова? — поинтересовался у него Хованский вместо ответа.

— Того мне князь Михайло не сказывал, — пожал плечами Граня. — Сам уж измыслить постарайся, Иван Фёдорыч, ведь никто тебе чести сызнова на блюде не преподнесёт, её заслужить надобно, коли подрастерял.

Не был согласен князь Хованский, что честь растерял под Торжком, когда не стал поддерживать атаку Ляпунова на уходящих русским манером свеев. Но не спорить же по этому поводу с Бутурлиным в самом деле.

— Для того, Граня, — подумав недолго, сказал ему князь, — ты мне надобен будешь. Посидишь покуда здесь, в избе.

— И долго сидеть? — тут же