"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

формы, и формы этой он не менял: дата, высота, число машин, и внизу отдельной строкой — то, чего он в этот день не понял. Верхние три строки, по его собственному объяснению, писались затем, чтобы иметь право написать нижнюю.

На южный аэродром его перевели в конце июля с восемью людьми из прежнего состава, и людей этих раскидали по трём разным парам, чтобы не держать их вместе. Аэродром лежал в степи и за два месяца сменил место дважды — сначала на восемнадцать километров вперёд, потом на девять назад, когда первую площадку размыло и она перестала держать колесо. Переезжали с ним одни и те же ящики, палатка под столовую и щит с расписанием, который вешали прежде, чем ставили палатку. С западного края поля был виден хутор, вернее, то, что от него осталось после июля: две трубы и обмазанный глиной погреб, в котором у них теперь держали масло. Пыль здесь была мельче московской и лезла всюду, механики второй месяц жаловались на фильтры, а машина у него стояла новая, с августа, и он летал на ней осторожнее прежнего, потому что вниз с неё было видно хуже.

Полосу вокруг хвоста он клал на новой машине сам, в первый же день, и клал так же, как на прежней.

Двадцать первого он вернулся и записал сначала обычное. Потом перелистал назад, к декабрьским страницам московского направления, и нашёл то место, где у него было отмечено: русские держат порядок дольше обычного и не разваливаются на первом же заходе. Объяснения тогда не нашлось, и запись легла в нижнюю строку.

Он положил рядом декабрьскую страницу и вчерашнюю. Одно и то же, с разницей в девять месяцев.

Оба раза дело было в чём-то помимо ведущего, и это было тем более неприятно, что о ведущих он за прошлую зиму научился думать быстро и почти без ошибок.

В декабре он гонялся за ведущим и не поймал ничего, кроме двух дней собственного времени. Здесь он не стал гоняться. Он посмотрел на то место, где строй должен был порваться. Строй не порвался.

Русская машина была новая, толстая спереди, и обещала многое, но записал он её двумя словами и больше к ней не возвращался. Машина стоит там, где её поставят. Занимало его иное: между уходом одного и закрытием его сектора прошло четыре секунды, а по его собственным замерам за прошлую зиму это занимало у русских от пятнадцати до тридцати секунд или не происходило вовсе.

Двадцать третьего он проверил это ещё раз и проверил дёшево, потому что дорого проверять не собирался: одно покачивание сверху, единственное, поставленное так, чтобы его увидели снизу и поняли как ошибку, — и дальше оставалось только смотреть, кто на это пойдёт. Результат ему не понравился вдвойне. Русские за подставленной машиной не пошли. Вместо этого двое из четырёх сменили место одновременно и по чему-то, чего он не увидел, и эта одновременность была хуже самого их отказа идти.

Он обвёл в блокноте минуту и написал против неё: «Здесь у них должно рваться. Не рвётся».

Ниже, отдельной строкой: «Один вышел нарочно. Проверяли, кто закроет».

И ещё ниже: «Смотреть за тем, кто закрывает».

В тот же вечер он попробовал получить то же самое от чужих глаз и получил отказ, вежливый и полный. Он попросил через командира штаффеля, чтобы две другие пары в ближайшие дни смотрели за одним: через сколько секунд закрывается место ушедшего, и записывать одну эту цифру. Ему ответили, что люди устали, что задач на день по три, что считать секунды в бою некому и что если ему нужны цифры, пусть летает и считает сам. Возразить было нечего: всё сказанное было правдой, и он это знал лучше, чем те, кто говорил.

Так его наблюдение осталось при нём, и проверить его он мог только собой и своим ведомым, и никакая бумага, поданная выше, этого не меняла: наверху хотели числа сбитых, а не числа секунд.

Он подчеркнул нижнюю строку и посидел над ней ещё минуту, прикидывая, во что обойдётся её проверить, и вышло, что обойдётся она в одного человека, поставленного туда, где на него будут смотреть. Такие расчёты он делал и раньше, и предыдущий его ведомый, стоявший там же и по той же причине, не вернулся в июне под Харьковом; фамилию того он в блокнот не вписывал ни разу, потому что блокнот был не для фамилий.

Потом он вышел из палатки и нашёл своего ведомого — тот ужинал вторым заходом, потому что первый пропустил.

— Завтра пойдёшь слева.

Ведомый дожевал и спросил, будет ли завтра ранний вылет, потому что если ранний, он не пойдёт за письмами.

— Не знаю. Слева — потому что мне нужно видеть их четвёрку с другой стороны. С правой не видно.

Сказанное было правдой наполовину. Вторая половина состояла в том, что слева ведомый становился приманкой лучше, чем справа.

Он этого не сказал, и ведомый не спросил.

Глава 15

«Пустые строки»

Проверку нам объявили, не сказав, чего от нас хотят.

Двадцать девятого пришло распоряжение: третьего октября восьмёрка, два объекта, время и высоты. И приписка: посторонних на площадке не будет.

Посторонний приехал первого.

Левшин сошёл с попутной полуторки, в шинели не по погоде, с одним чемоданом. Я не видел его девять месяцев.

Он поздоровался и попросил полевые листы. Не за неделю. За всё.

Приехал он из-за письма, и сказал это сразу, в первые же пять минут, чтобы я не гадал. Письмо я отправил в отдел в августе, по адресу из его второго зимнего письма, и ответа не получил.

— Не приходило, — сказал он. — Ни ко мне, ни в отдел. Я его читал, но читал не там.

Оно, оказалось, пришло сюда,