Опоздавшие к лету - Андрей Геннадьевич Лазарчук

Солнце клонилось к закату, когда четверка всадников покинула, наконец, приграничную полосу и углубилась в лес Эпенгахен. Темная прямая дорога, мощенная вулканической плиткой, вела к заброшенному курорту того же названия. Здесь их не должны были ни встречать, ни выслеживать: по неизвестной причине чужаки никогда не входили в Эпенгахен. От альбастьеров в отсутствие чужаков – гернотов, как они называли себя сами, или упырей, как их называли в коридорах власти Конкордиума, – особого усердия в преследовании нарушителей границы можно было не ждать. Улан рассказал, каково чувствовать себя рядом с чужаками, – испытываешь буйную радость и желание сделать все, чтобы им понравиться; а потом приходят отвращение и стыд… и избавиться от этого можно, только вновь оказавшись рядом с ними. Есть люди, говорил он, которые не отходят ни на миг, а если их оторвать силой – умирают в муках. Есть другие, такие, как он сам, – им все это мерзко, но они не в силах противостоять волшебству. И есть немногие, которые – в силах. Генерал слушал его и кивал крупной своей головой.

Тяжелая рысь тяжелых кавалерийских жеребцов укачивала, умиротворяла, и умиротворяли проплывавшие навстречу и мимо белые, в зеленых пятнах нежного мха, стволы платанов, и стайка пестрых птиц, пересвистываясь, сопровождала всадников, внося веселое оживление в пейзаж, – и ничто внешнее уже не могло помочь Аннабель совладать с нервной дрожью, и оставалось только держаться, держаться из последних сил, так, чтобы никто посторонний не мог заподозрить душевных мук и метаний под панцирем королевского спокойствия… Это было почти невыносимо.

Да, первый в ее жизни бой прошел успешно, и не канули втуне тяжелейшие тренировки у Эльриха Тана, первого меча Конкордиума, и странная, ни на что не похожая учеба у Дракона… и, может быть, это сила и искусство Дракона направляли ее меч… как сила и искусство чужаков направляли меч того оборванного мальчика… Мысли об этом тоже были невыносимы. И, как дрожь, их следовало сдерживать хоть из последних сил.

Вито, или Дмитрий Дмитриевич

В механическом цехе ремзавода стоял чад. Повизгивал вентилятор, нагнетая воздух в самодельный горн. Когда Дима вошел, Архипов как раз вынимал длинными кузнечными клещами из горна белую от жара трубу. Подержав ее секунду на весу, он стал небыстро погружать ее одним концом в ведро с машинным маслом. Звук был – как от дисковой пилы, напоровшейся на гвоздь. Фонтан масляного дыма и пара ударил вверх. Наконец, вся труба погрузилась в жидкость и багрово светилась там, остывая. Подождав немного, Архипов вынул ее, черную, маслянистую и дымящуюся, и вернул в горн. Вспыхнуло желтое пламя. Через несколько секунд он ее поднял – труба светилась темно-вишневым светом – и замер, ожидая, когда свечение погаснет. И после этого бросил с грохотом на железный лист, где в беспорядке валялись такие же и всякие прочие серо-сизые детали. Потом выключил вентилятор, обтер руки о фартук и повернулся к Диме.

– Принес?

– Сомневался? – усмехнулся Дима. – Принес. Куда высыпать?

– Даже высыпать? – Архипов огляделся. – Тогда сейчас…

Он отслонил от стены фанерный лист и положил его на пол. Дима опорожнил сумку и Татьянин рюкзак.

– О, елки, – сказал Архипов. – Теперь мы короли.

– А у тебя тут как? – спросил Дима.

– К ночи четыре штуки будет. Да вчерашних две…

– Дай мне штук несколько патронов для «ТТ».

– Добыл «ТТ»?

– Ага.

– Хорошая машинка. Сам возьми – вон в том ящике, под ветошью.

Дима заглянул в ящик. Пистолетные патроны – макаровские, похожие на орешки, и бутылочки тэтэшных – лежали частью россыпью, а частью уже в снаряженных обоймах.

– Возьму обойму, ладно?

– Ну, бери. Василенко если прикопается – отдай.

– Если успеет прикопаться…

– Поплюй.

– А что плевать? Сегодня, наверное, начнется всерьез…

– Думаешь, сегодня?

– Похоже на то.

– Тогда, Дима… Я могу попросить тебя об одной вещи?

– Проси.

– Понимаешь, я не вполне понимаю, какая роль моей Лиды во всем этом… но явно не последняя. А с другой стороны, идти тебе домой, быть там одному – не стоит. В общем…

– Поохранять Леониду?

– Да.

«Интересно, – подумал Дима, – это просто совпадения – или кому-то-там-наверху нужно, чтобы сегодняшний приход тьмы я встречал в архиповском доме? Господи, какая разница, – сказал внутри него кто-то прерывающимся голосом, – какая разница, случайно это или преднамеренно, если сегодня уже все может быть кончено? Идут, может быть, самые последние часы, а ты сидишь зачем-то в этом чаду и размышляешь о ненужном…» Он заставил голосок заткнуться и прислушался к организму. Страх не давил. Лежал себе где-то на дне и лежал, тяжелый, да, но тихий – как утонувший кит. Но ведь и правда – последние часы… и прожить их следует так, чтобы не было мучительно больно… В ответ на цитату заныли, застонали раны. Сволочь паук, хуже рыси…

– Чего так морщишься? – спросил Архипов. – Не в масть?

– Нет. С пауками врукопашную схватился.

– Елки. Тебя же лечить надо. Лихорадка свалит. Дуй в больницу, пока светло.

– Проехали уже. Сразу надо было… Теперь, если яд попал – уже всосался.

– Что ж ты, тварюга, себя не бережешь? – нахмурился Архипов. – На тебе столько всего завязано…

– Напали, Петрович. Я их не искал.

– Рассказывай… В общем, учитель, иди ко мне, вот тебе ключ, Лида часов в восемь придет – тут уж ты ее одну никуда не отпускай. А сам вздремни, как удастся. Ночь будет лихая. Сколько уже не спал?

– Я помню, что ли? – Дима положил ключ в карман. – Тебя когда ждать?

– Ну, к полуночи точно буду. И захвати заодно изделие…

Изделие Архипова, обернутое тряпкой, было увесистым. Дима взвесил на руке – килограммов шесть. Сплошное железо.

– Специально утяжелил, – пояснил Архипов. – А то отдачей плечо начисто отшибало.

– Заряжен? – спросил на всякий случай Дима.

– Патронник набит, – сказал Архипов. – Так что, если что – затвор только передерни…

– Ага. А пули – серебро?

– Серебро.

– Хорошо, Петрович. Все сделаю, как ты велишь. Но постарайся не задерживаться.

– Да постараться-то я постараюсь… получится ли? Хоть эти четыре начатых закончить бы…

– Петрович, – сказал Дима. – А не ерундой мы занимаемся, а?

– Ночь покажет, – пожал плечами Архипов.

Дима заснул, вздрогнул и тут же проснулся. Это повторялось уже несколько раз – не было сил сопротивляться сну, но и уснуть – тоже не было сил. Стараясь не потревожить Татьяну, он высвободил левую руку и поднес к глазам часы. Две минуты одиннадцатого… И тут же за стеной хрипло заворчали ходики. Звук был мерзкий.

– Ты думаешь, уже пора? – не открывая глаз, спросила Татьяна.

Дима молча провел рукой по ее волосам. «Пора, – подумал он. –