"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

На вертикали машина пошла туда, куда прежняя не шла.

И тут же я заметил, что мне не жарко.

Не прохладно — просто не жарко. Тянуло в лицо снизу и слева.

Полгода с лишним я летал на машине, где к двадцатой минуте рубаха мокрая, а голова как чужая.

Две дырки перед козырьком.

Голову повернул на пятнадцатой минуте — и там небо, а не гаргрот.

Повернул ещё раз, и ещё, и на четвёртый мне стало нехорошо.

Мои шесть строк про осмотр задней полусферы писаны под слепую машину: доворачивать корпусом, платить временем, считать секунды. Прежняя брала эти секунды дорого, и с сорок первого я заплатил их, наверное, тысячу раз.

Кто выучил шесть строк наизусть, будет платить и дальше.

Я пошёл на условную атаку по облаку.

Палец пошёл к гашетке.

Гашетки нет.

Полсекунды.

Сел криво, с прыжком, и на пробеге снова тащило вправо.

Кобзев стоял у крыла.

— Ну?

— Половина того, чему я учил, теперь неверна. Шесть строк про заднюю полусферу можно выбрасывать.

— Не выбрасывайте, — сказал он. — Спинка на месте, заголовник на месте, киль на месте. Мёртвая зона меньше, а не пропала. Выбросите — через месяц вам её найдут.

Я стоял и молчал: за полтора часа в воздухе я успел решить, что понял машину, а понял только то, что она другая.

— Тогда урезать, — сказал я. — С шести строк до двух.

— Вот это пишите.

— А другая половина опаснее.

Он спросил чем.

— Раньше превышение после захода не восстанавливалось никогда. За тебя решала машина. Теперь восстановится. Иногда.

Кобзев достал папиросу и не закурил.

— «Иногда» — это где убивают, — сказал он.

— Да.

Кобзев спросил, что я сделал при условной атаке. Я сказал про палец.

— Пневмоспуск мёрзнет, — сказал он. — Врёт на десятые доли секунды. Электроспуск не мёрзнет, зато у него контакты и провод. А руки у всех ваших мёрзнут одинаково, и про это на заводе не пишут.

Он покрутил папиросу и убрал обратно в коробку.

— Запишите. Слово в слово. Мне после вас выпускать на них других.

Опытную машину я видел один раз издали и близко не подходил: не полагалось. Она стояла в другом конце, при ней были свои люди, и все ходили вокруг неё с бумагами.

В конце марта Руднев заговорил про неё в цеху при троих сразу, встав так, чтобы слышали все: никто здесь не имеет права рассказывать, какая она будет; кто скажет, что знает, — врёт или болтает, и его фамилию Руднев назовёт там, где такие фамилии называют. Троих я не знал. Они закивали и разошлись, а он постоял ещё немного и сказал уже мне, что цифры оттуда придут не на завод и не скоро.

Двадцать девятого марта он положил передо мной чистую тетрадь и сказал, что отзыв напишут без меня и напишут хорошо, а от меня нужны предложения к программе войсковых испытаний — утверждать её будут в ВВС, и потому она должна быть такой, чтобы её нечем было отклонить: что проверять в строевом полку, в какой срок, чьими руками, по какому бланку, с фамилией того, кто считает, и с основанием, по которому испытания прекращают досрочно.

В первых числах апреля Руднев принёс машинописную выписку. Постановление было от тридцать первого марта. В строке про форсированную мощность стояло, что мотор может работать без ограничений времени.

— Теперь не считаем? — спросил я.

— На заводских полётах — нет. В части доведут своим приказом.

Временной предел сняли; пределы по температурам головок и масла остались: смотри на приборы, а минуты больше не считай. Про причину он сказал в двух предложениях, и оба были про клапаны и свечи, а слова «фронт» не прозвучало ни разу. Я сидел над чистой тетрадью, и у меня в голове рушился десятый месяц сорок второго года.

Тетрадь. Счёт. Ответ после посадки. Владелец числа, которого нет в кабине.

Считать стало не по чему.

Я стал прикидывать, что из написанного за тот десятый месяц уцелеет.

Тетрадь механика уцелеет: он и дальше будет записывать, только записывать другое.

Доклад лётчика после посадки уцелеет и станет даже нужнее прежнего, потому что температуры головок и масла не обязаны ждать пятой минуты, а заметить их может лишь тот, кто сидит в кабине.

А сам счёт — нет.

Счёт был у меня главным. На нём держались восемь занятий из восьми, на нём держался спор с Мещеряковым, на нём держался рапорт, который он подал и забрал. Человек, у которого отняли счёт, приходил ко мне двадцать восьмого июня и спрашивал, что ему теперь делать, и я тогда сумел ответить.

Теперь счёт отняли у меня, и отняли приказом, потому что он сделался не нужен.

Я сидел над тетрадью и считал, сколько человек за десять месяцев выучились считать минуты. Выходило за двадцать. Выучились они правильно, переучивать придётся всех, и переучивать буду не я.

— Мотор довели, — сказал Руднев. — Писанина тут ни при чём.

Во втором варианте программы одной графой стало меньше.

Писал я её три недели, за столом в бюро Свиридова, при лампе с зелёным колпаком, и переписал четыре раза; выбрасывал не худшее, а то, что нельзя проверить, потому что пункт, под которым не стоит имени того, кто считает, в строевом полку живёт неделю, а потом его начинают выполнять на глаз. В первом варианте вышло сорок пунктов,