"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Ты его режешь! — завыла Марфа, голос сорвался в истерике. — Ведьма режет моего сына, режет!

— Я зашиваю, — Кира скрипнула зубами, уткнулась в рану, сама уже почти не слышала, что творится вокруг. — Молчи, если не можешь помочь.

Шум толпы стал отдалённым, глухим. Она достала иглу из-за пояса — та была кривой, с ржавыми пятнами, но острие у неё блестело, как у зверя. Верёвка, которой перетянула ногу, уже пропиталась кровью и потемнела, сама нога подрагивала, дёргалась в судорогах, кожа побелела до синевы.

— Рубаху! — выкрикнула она вдруг, осознав, что перевязывать нечем. — Сорвите рубаху с кого-нибудь, быстрее!

— Зачем рубаху? — послышался удивлённый голос. — Хочет, чтобы никто не увидел, что там натворила, прикроет и всё.

— Чтобы перевязать, идиот! — выкрикнула Кира, и ярость проступила в каждом слове. — Или ты сам хочешь на кишки поглядеть, как они вылезут?!

В толпе кто-то охнул, перешёптывания слились в глухой ропот. Радко молча потянулся, стянул с себя холщовую, пропотевшую рубаху, протянул её Кире, не глядя ни на кого.

— На, делай, — буркнул Радко, швырнув рубаху ей на руки. — Только гляди, чтоб не сдох он у тебя.

— Не сдохнет, — бросила Кира, и руки сами начали действовать, не дрожа, будто жили отдельно от страха и усталости.

В толпе зашевелились: кто-то принёс закопчённый, обитый сажей котелок, в котором кипела вода, пар сразу ударил ей в лицо, с резким, металлическим привкусом, словно в бане, только без тепла.

— Осторожно, — тихо, но твёрдо сказала Кира, поднимая взгляд. — Лей медленно, не плескай сильно.

— Да чего ты — медленно? — заспорила женщина за спиной, упрямо насупив брови. — Горячая вода силу выгоняет, так поверь…

— Сначала грязь вымоем, — отрезала Кира, чувствуя, как к рукам возвращается уверенность. — Потом буду шить.

— Шить?! — взвизгнула Марфа, взметнув руками. — Живого шить! С ума сошла, ведьма!

— Не зашью — истечёт, — твёрдо отрезала Кира. — Тихо! Не мешай, если жить ему хочешь.

Она лила кипяток тонкой, ровной струёй, рука не дрожала: кожа вокруг раны побелела, покрылась пупырышками, кровь хлынула заново — но теперь не так сильно, медленнее, ленивыми сгустками. Борята дернулся, выгнулся в дугу, зашипел, скривил губы.

— Потерпи, — сказала Кира, не смотря на него, только плечо крепче зажала, чтоб не дёргался. — Потерпи, парень, потерпи.

— Горит… — прохрипел он, слёзы вылезли наружу, смешались с грязью на лице.

— Лучше горит, чем холодный будешь, — прошептала Кира, и голос её стал тише, мягче, как будто не для него, а для самой себя.

Толпа заходила ходуном, послышались возмущённые шепотки.

— Сгорит ведь! — воскликнула старуха в вылинялом платке. — Не смей живого кипятком!

— Ты, бабка, заткнись, — рявкнул Радко, оглянувшись зло. — Пусть делает, не мешай!

Кира достала льняную нить, длинную, вырванную из подола понёвы — конец уже смочен кипятком, пожелтел от горячей воды. Пальцы подрагивали, когда она продевала нить в изогнутую, чёрную от времени иглу.

— Держите его крепко, — глухо сказала Кира, не поднимая головы.

— Не трону! — зло бросила мать, сжав кулаки. — Не дам своего, не дам!

— Тогда смотри, как он умирает, — резко, безжалостно бросила Кира, и вся злость выплеснулась в эти слова. — Выбирай, сама решай!

Женщина застыла, как камень, в глазах металась боль, страх, отчаяние. Но всё-таки, не выдержав, она осела на колени, вцепилась обеими руками в плечи сына, прижала к себе, будто могла вернуть жизнь силой одной любви.

— Терпи, Борятка… терпи, родной мой, — шептала мать, едва слышно, будто каждое слово удерживало сына на краю.

Кира молчала. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание и, не давая себе времени на сомнения, вонзила иглу в плотную, загрубевшую от работы кожу. Сразу выступила кровь, натекла тяжёлой каплей на шов, залила пальцы.

Борята дёрнулся, хотел вырваться, но мать крепко держала его, вцепившись руками так, что костяшки побелели.

— Тише, — прошептала Кира, склонившись ниже. — Терпи, ещё чуть-чуть…

— Отпусти его! — в толпе снова поднялся крик, кто-то зашевелился, голос дрогнул на слезе. — Слышишь, он орёт!

— Орёт, потому что живой! — выкрикнула Кира, и голос её стал острым, как лезвие. — Мёртвые не кричат!

Она шила: стежок, узелок, ещё стежок. Пальцы скользили по окровавленной ткани, нить путалась, игла царапала не только кожу, но и грубую, запёкшуюся кровь, будто застревала в прошлом, цеплялась за каждую боль.

— Кипятка! — крикнула она, не оборачиваясь. — Прямо на шов!

— Сдурела она! — старуха с тревожным лицом перекрестилась трижды, пряча глаза. — Воду на кровь льёт — это же грех!

— Делай, — коротко бросил Радко, в его голосе звучала усталость, доверие и что-то похожее на отчаяние. — Не слушай их.

Кира осторожно полила рану кипятком. Пар мгновенно взвился, ударил ей в лицо, запах железа стал густым, тягучим, будто дым в тесной бане.

— Всё, — выдохнула она, и плечи опустились. — Всё… Теперь перевязать.

Она рванула край рубахи, прижала к ране, затянула сверху ремнём, чтобы ни капля не вырвалась наружу.

— Так, — сказала она, не поднимая головы. — Теперь тишина. Не трогать ни верёвку, ни ткань. Ни слова, ни дыхания лишнего.

Толпа застыла, сжалась в тугой, молчаливый круг. Борята только стонал, еле слышно, сипло, будто вся боль ушла в голос.

— Дышит, — сказала мать, удивлённо и робко. — Он дышит, слышите?

— Дышит, — эхом повторил кто-то из мужчин, ближе к забору. — Живой, живой…

— Чудо, — старуха выдохнула с нажимом, будто признавая поражение. — Ведьма, да, а добрая…

— Не ведьма, — Кира ответила устало, смотрела куда-то сквозь людей. — Просто человек, вот и всё.

— А люди так могут? — из толпы послышался осторожный, неверящий голос.

— Могут, — тихо сказал Радко. — Только не у нас, не здесь.

Кира отодвинулась в сторону, опёрлась о холодную стену, вытерла руки о снег. Между пальцами уже засохла кровь, въелась в ногти, и казалось, не смоется никогда.

— Теперь отнести его в избу, — голос Киры прозвучал сдавленно, но твёрдо, в холодном, как утренний ветер, дворе. — На пол, к печке ближе, поняли?

— Да кто понесёт, — Марфа пробормотала, глядя