Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

— Государь, — сказал я, справившись с голосом. — Это и есть то, чего я Вам девять лет не решался сказать прямо. Вы дошли до этого сами. Это значит, что это Ваше, а не моё. А значит — это прочно.

Государь повернулся ко мне от огня.

— Вы знали, — сказал он. Не спросил — сказал. — Вы все эти годы вели меня к этой мысли. Я это сейчас понимаю. Письма про земство. Письма про то, как живёт мужик. То, что Вы привезли мне записку Вашего грузина об окраинах. То, как Вы всё время поворачивали мой взгляд от трона к людям. Вы меня вели.

Я не стал лгать.

— Вёл, государь.

— Зачем?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Затем, государь, что я с самого начала, с первого года, увидел в Вас человека, который может это сделать. Не каждый государь может. Ваш дед не мог — он был силён, но он держал. Ваш отец не мог — он был ещё сильнее в держании. А Вы можете, потому что Вы — и это не упрёк, это Ваша сила — не любите держать. Вам держание в тягость. Вы всю жизнь несёте власть как крест, а не как меч. Человек, который несёт власть как крест, может её отдать ради людей. Человек, который несёт её как меч, — никогда. Я в Вас увидел того, кто может. И я девять лет работал, чтобы Вы это в себе увидели тоже.

Государь долго молчал.

— Это самые странные слова, какие мне говорили в жизни, — сказал он наконец. — Мне всю жизнь говорили, что я слаб, что я не умею держать, что я уроню. Вы единственный, кто сказал, что то, в чём меня всю жизнь упрекали, — это моя сила. — Он помолчал. — Спасибо, Николай Иванович. Я Вам за это слово буду благодарен до смерти.

Мы говорили до глубокой ночи.

Артемий дважды бесшумно сменил самовар. Камин прогорел, я подложил дров сам — государь смотрел, как я это делаю, и не предложил помочь, понимая, что в моём доме это моё дело.

Государь сказал мне свой ответ полностью, и ответ был такой.

— Я подпишу манифест, — сказал он. — Но я Вам скажу, что я подпишу и чего я не подпишу. Я не отрекаюсь от престола. Корона остаётся за мной и перейдёт к Алексею в её настоящем, неурезанном достоинстве. Я остаюсь православным государем, помазанником, главой Дома и верховным вождём армии. Этого я не отдам, потому что это не моё, чтобы отдавать, — это Божье и наследственное.

— Это правильно, государь, — сказал я. — Это никто и не просит отдавать.

— Но, — продолжал государь, — я перестаю быть самодержцем в том смысле, в каком были мой дед и отец. Я отдаю исполнительную власть правительству, которое формируется думским большинством и которое ответственно перед Думой, а не передо мной лично. Я отдаю законодательную власть Думе и Государственному совету. За мной остаётся право роспуска Думы и назначения новых выборов, право вето на законы, нарушающие основные начала, верховное командование армией, высшее представительство России и дела веры. Всё остальное я отдаю.

Я слушал. Это было ровно то, что я весной ему предлагал, — он принял почти полностью, сам уточнив границы.

— Государь. Одно уточнение, если позволите.

— Говорите.

— Право вето. Я предлагаю сделать его отлагательным, а не абсолютным. То есть: Вы можете вернуть закон в Думу на повторное рассмотрение, и если Дума принимает его вторично квалифицированным большинством — закон вступает в силу через Вашу голову. Это убирает у Думы страх, что Вы любой неугодный Вам закон похороните навсегда, но оставляет Вам силу замедлить и заставить пересмотреть. Это лучше для всех. Абсолютное вето рано или поздно столкнёт Вас с Думой лбами. Отлагательное — нет.

Государь подумал.

— Разумно, — сказал он. — Согласен. Отлагательное.

Мы проговорили все детали. Кто возглавит правительство — здесь государь сразу сказал, что он понимает, что это будет Ленин, и что он к этому готов, хотя ему это, по его словам, «и сейчас странно произносить вслух». Кто войдёт в новый Государственный совет, старшую палату. Как будет связана корона с правительством. Государь хотел, чтобы я возглавил Государственный совет, — связующее звено между ним и Думой. Я согласился, оговорив, что здоровья мне Кречетов отмерил немного и что я приму это место с условием, что буду готовить себе на нём смену.

— Кого Вы готовите? — спросил государь.

Я помолчал.

— Я Вам отвечу честно, государь, хотя ответ Вас удивит. По государственной линии — нескольких. По той части, которая держит всё вместе, которая видит связи, которая не выпускает ни одной нити, — одного. Того грузина.

Государь посмотрел на меня долго.

— Джугашвили.

— Да.

— Социал-демократа.

— Да, государь. Я понимаю, как это звучит. Но я Вам скажу так. Этот человек способен на очень многое — и на хорошее, и на дурное. В нём есть огромная сила и есть опасная тьма. Я эту тьму в нём вижу шесть лет и шесть лет от неё его отвожу. И я Вам скажу то, во что Вы, может быть, не поверите: он сам от неё отворачивается. Он сам знает, что в нём есть, и сам этого боится, и сам себя держит. Такого человека нельзя оставить без присмотра — он без присмотра пойдёт во тьму. Но под присмотром, в правильном деле, рядом с правильными людьми — он сделает столько добра, сколько не сделает десять обычных честных чиновников. Я хочу, чтобы у него был этот присмотр и после меня. Поэтому я его готовлю.

Государь долго молчал.

— Вы берёте на себя страшную ответственность, Николай Иванович, — сказал он.

— Беру, государь. Я её всю жизнь беру. Это моё ремесло.

Государь уехал в третьем часу ночи.

Я проводил его до дверей. Во дворе ждала коляска, Граббе, два конвойных. Ночь была тёмная, августовская, с первой осенней сыростью.

У дверей государь остановился.

— Николай Иванович.

— Государь.

— Я подпишу манифест после того, как присутствие сделает своё дело. Сначала — суд над теми, кто украл и предал. Потом — манифест. В таком порядке. Чтобы люди видели: сначала