Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов

что, значит, на дворе никакие не восьмидесятые, когда видеокассеты большой ценностью были, а за некоторые и посадить могли. Похоже, наступили уже ранние девяностые, когда ужасные советские гостиницы еще сохранились, а по части идеологии (и видео) дозволено стало все. «Но в девяностые, — мелькает у меня, — Илюха-то уже уехал, и никак не мог он оказаться в провинциальном и очень советском по антуражу городе» — и на этой идее я просыпаюсь. Но, повторюсь, пробуждаюсь с чувством не тягостным, как бывает, когда покойники приснятся, а со светлым и приятным, вроде как и впрямь с другом повидался.

Снов я рассказывать не люблю и не умею, поэтому с супругой я ночным своим видением не поделился — а больше мне рассказывать сны, после кончины Илюхи и Кольки, было некому.

Пасха в том году была совсем ранняя, еще заморозки случались и снег порой сыпал. Работать в саду начинать рано — участок завален сугробами. Птицы громко пели, но жена еще семечек нежареных в кормушку синичкам все равно сыпала. Вечерами мы с ней сериалы смотрели, упущенные за пост, и я иногда благополучно перед экраном засыпал. Потом пробуждался среди ночи, один. Шел на кухню поесть чего-нибудь, смотрел одним глазом ночные программы по ТВ — какой-нибудь футбол из Южной Америки — и наблюдал, как за окном, едва только начинало светать, орут и носятся птахи. Потом меня смаривало, я засыпал на диване, под пледиком, и вот тут-то приходили новые сны.

И однажды мне впрямь явился ангел.

Он сидел почему-то за моим же письменным столом: немолодой, лысоватый, с бородкой. Сидел в моем собственном покойном, старом, потертом кожаном кресле, ко мне вполоборота. Очень спокойное, чистое лицо — ни дать ни взять пожилой сельский священник. Но почему же я решил, что он ангел? Да вот одежды, как и в Писании неоднократно говорилось, были у него сверкающими, словно снег, и странное, неземное, однако не ослепляющее сияние окутывало его скромную фигуру.

— Вы ангел? — спросил я его.

Мужчина только грустно усмехнулся и чуть развел руками: мол, если вам хочется именно так меня именовать, то пожалуйста, я не против.

— Для чего вы здесь? — спросил я его. — И почему ко мне пожаловали?

Он ответил не сразу — а когда все-таки ответил, говорил не словами и не раскрывал рта. Просто в какой-то момент все его сообщение, единым куском, с первого до последнего слова, словно бы отпечаталось у меня в мозгу — примерно так, будто загрузился файл с информацией — причем одновременно и в письменной форме, и как аудиосообщение, со всеми выделениями шрифтами (в письменной форме) и модуляциями голоса (устно). И представляло собой послание вот что — несмотря на сон, я запомнил его очень хорошо, со всеми нюансами, чуть ли не дословно.

— Вам предоставляется удивительная возможность, — первая фраза прозвучала, словно из рекламного буклета, воспевающего экзотический тур или круиз. Но дальше пошло невиданное: — Вы можете отправиться в любой прошедший день — вашей личной жизни или человеческой истории — и изменить его так, как вам заблагорассудится. Вы сегодняшний сможете переместиться во времени и встретиться с собой вчерашним. Или, по вашему выбору, со своими родителями, бабушкой или дедушкой или далекими пращурами. Или вовсе с теми людьми, которые не имеют лично к вам никакого отношения, — но с которыми вам почему-либо важно повидаться. И в прошлом вы можете делать все что угодно. Любым способом пытаться изменить его. Мы постараемся доставить вас в целости и сохранности в выбранный вами день, а потом вернуть обратно в ваше время. Но получится ли у вас осуществить задуманное? И какими на самом деле окажутся последствия тех перемен, которые вы произведете? Мы не знаем и никаких гарантий дать не можем. И еще надо учесть, что после осуществленной вами перемены ваша личная судьба или человеческая история могут пойти по совершенно другому пути и откат к прежнему состоянию (клянусь, сформулировано в послании было именно так, словно на сленге компьютерщиков: «откат») будет невозможен. Вам предоставят только один день из прошедшей жизни, лишь одну попытку. Могут ли в итоге перемены оказаться к худшему? Мы не знаем. Повторимся: в вашем праве отправиться в любой день как своей собственной жизни, так и всей земной цивилизации, от пирамид до космических полетов. Но следует помнить также, что, возможно, ваше вмешательство приведет в итоге не к благим переменам, а, совсем наоборот, к драматическим или катастрофическим последствиям. Ни мы, ни вы предсказать или впоследствии поправить случившееся не в состоянии. Подумайте. Вскорости я явлюсь снова и, если вы окажетесь готовы, помогу вам совершить переход — в тот самый день и то место, которые вы мне сами укажете и где вы подразумеваете совершить Исправление. — Последнее слово, Исправление, в письменной форме значилось с большой буквы — таким же важным оно артикулировалось и в устном послании.

После того как ангел (буду называть его так) убедился в том, что сообщенная информация дошла до меня, он, не давая мне возможности ни о чем переспросить и что-либо уточнить, стал медленно и тихо испаряться в воздухе: сперва исчезло его туловище и седенькая борода, потом померкли блистающие одежды, наконец, потускнело окружавшее его сияние — и вот он испарился целиком, и сразу действительность стала тусклой, обыденной, скучной.

А потом — я проснулся. И опять, как и в первом сне, с Илюхой, никакого угнетенного или тоскливого состояния — которые накатывают обычно после пробуждения, особенно если спишь не в своей кровати, а накоротке, где-нибудь без постельного белья, на диванчике. Напротив, на душе — радостное, светлое чувство. И — ни малейшего сомнения, что все было сказано всерьез и я действительно имел дело с ангелами (кем бы они ни были). И, возможно, в самом деле получил редкий шанс переменить свою (прошлую) жизнь.

Надо было поразмыслить, что происходит. Я встал, оделся. День только начинался, жена еще спала. Я выпил кофе и написал ей записку: «Пошел пройтись, газету купить. Целую, Ваня». Эта подпись под запиской: «Целую, Ваня», — давно стала для нас с ней своеобразным паролем, который мы произносили в шутку по самым разным случаям.

Потом я надел сапоги и куртку и вышел из калитки. Мне всегда лучше думалось на ходу. Свежий воздух и усиленная вентиляция мозгов кислородом рождали порой самые нетривиальные решения для моих сценариев — что ценили потом продюсеры и зрители.

Изменить свою прошлую жизнь! (Начал думать я, едва вышел за калитку.) Да ведь это вековая мечта человечества!