Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов

И вот в воскресенье мы погрузились в старенькую и облупленную Илюшкину «Хонду-Джаз» и покатили, я за рулем, по утренним улицам пробуждающегося Тель-Авива. Движение в Израиле типично южное — бурное, резкое, с быстрыми перестроениями и частым бибиканьем. После своей размеренной деревенской жизни я частенько не вписывался в процесс, и Илюха, освоившийся на пассажирском сиденье, меня костерил: «Что ты, Ванька, спишь?! Просыпайся уже! Здесь так не ездят! Рули активно! Воруй у него полосу! Воруй!» Я на его выпады не обижался, я доволен был, что мы вместе, что ему не надо тащиться в госпиталь в одиночестве, в сопровождении тяжелых мыслей, что я ему хоть чем-то помогаю.

Примерно за час лихорадочной езды и пробочного стояния мы добирались до громадной больницы в Рамат-Гане — госпиталь выглядел как настоящий город: свои дороги, мощный трафик, куча корпусов. На Илюхину машину укреплен был транспондер, поэтому я бы и не заметил, как мы оказались на территории медучреждения, вот только у шлагбаумов стояли охранники — пять рядов заезда, и на каждом по соглядатаю — в гражданском, но с весомыми пистолетами на поясе. Они тщательно вглядывались в каждую машину, просматривали острым взором лица всех въезжающих, ни одной пары глаз не пропускали.

Нас не тормознули, мое славянское лицо никому оказалось не интересно, и мы зарулили на многоэтажную крытую парковку, поехали по спирали вверх в поисках места — Илюшке разрешено было парковаться на блатных инвалидских местах, поблизости ко входу в корпус, — но их тоже поискать требовалось. Нашли, заперли «Хонду», потащились по стоянке в корпус — Илья ходил еле-еле. Перед входом припаркованы были кресла-каталки, неновые, с ободранными спинками и сидушками. Мой друг придирчиво выбирал лучшую из оставшихся, плюхался в нее, и я торжественно вез его в больницу — с приятным чувством, что я помогаю товарищу.

В раковом корпусе кондеи работали во всю мочь, царил лютый холод. Но больницей или чем другим отвратным не пахло — чисто, стерильно, удобно. На электронном табло над регистратурой высвечивались неведомые мне значки на иврите. Илюха изучал их, говорил: «Пойдем. Сегодня нам на такой-то этаж». А потом командовал мною: «Налево. Направо. Прямо. Стой. В лифт».

Помещение, где проводили химиотерапию, было огромным, но в целом уютным. В центре зала — стой-ка, за которой царили врачи, медсестры, санитарки. Илюшка, подвезенный мною на кресле, сдавал туда документы, почти сразу ему назначали место. Место представляло собой удобнейшее кресло, словно в салоне бизнес-класса, которое можно было разложить с помощью кнопочек в настоящую постель или остаться сидеть. Для сопровождающего рядом полагался стул, далеко не такой комфортный.

Потом я посчитал — подобных кресел вдоль стен и в закутках было около восьмидесяти. Практически все заняты. Мужчины, женщины, старые, молодые, средних лет. Кто-то с сопровождающими, но большинство больных — в одиночестве. Дремлют, читают, работают на компьютере, пишут эсэмэски. А рядом с каждым — штанга с пластиковым сосудом, и химическая жидкость по трубочкам потихоньку стекает, напитывает пациента.

Каждую станцию можно было зашторить от других полиэтиленовой шторкой, как в душе. Но отгораживались от мира немногие — хотя и между собой в то же время больные не общались: симптомы, методы лечения и прогнозы не обсуждали. Каждый был сам по себе. Вел свою борьбу сам — но на виду у других.

«Химия» — дело долгое. Мы просиживали в раковом корпусе, пока медсестра сменяла пластиковые сосуды на штангах, и по пять, и по шесть часов. Временами появлялась тетка с тележкой, развозила и раздавала бесплатно бутерброды в пластиковых контейнерах. Я объедал израильского налогоплательщика, сжирал сэндвич с тунцом, Илюха отказывался. Можно было сходить на маленькую кухоньку, налить себе чаю-кофе.

Каждого больного обслуживала своя медсестра. Видимо, политика госпиталя была — своих приставлять к своим, чтобы меньше недоразумений случалось, языковых и ментальных. Мусульманка в платочке возилась преимущественно с больными-единоверцами, мулаточка — с африканцами, а Илюхе досталась Мария откуда-то из Гомельской области. И как-то она, несмотря на библейское свое имя, вела себя в хамском тоне советских медсестер тридцатилетней давности: «Ты что, не видишь, я занята!.. — Хамству помогало, что на иврите нет местоимения «вы», и все друг другу тут тыкали, даже если говорили по-русски. — Куда ты плюхнулся, я простынку еще не постелила! Сколько говорить: самому выключать прибор нельзя!.. Ну и что, что пролежал полчаса без дела?!» Когда в следующий раз сестрицу заменили на улыбчивую и быструю израильтянку по имени Тамар, мы только с облегчением вздохнули.

А пока в специально вживленный порт под правой ключицей Илюшке капала живительная жидкость, мы с ним болтали. Он мне рассказывал то, что раньше не доводилось: как они устраивались всей семьей — жена, теща, два сына-младенца — на новом месте, в новой стране. Как это было тяжко и долго: ехали тогда, в девяностом, из Москвы на автобусе в Польшу, потом поездом в Вену, потом летели в Израиль. «В девяностом в Бен-Гурионе около ста самолетов в день садились с репатриантами, двадцать — двадцать пять тысяч человек ежесуточно. А где-то через сутки из аэропорта выходили — все с новыми документами и пособием на твое имя в банке. Вот только пособие быстро кончалось, и месяца через три надо было начинать работать, иначе пропадешь, — а как работать? Языка нет, знакомств тоже».

Илюха ремонтировал квартиры, собирал в полуподпольном цеху электрочайники, был счастлив, когда устроился лифтером…

— Ты никогда не жалел, старина, что уехал?

— Знаешь, как у нас говорят: пусть я дерьма нахлебался столовой ложкой, зато сыновья мои — свободные люди в свободной стране и никто не назовет их никогда жидовской мордой.

А еще мы, сидя в госпитале в Рамат-Гане, друзей вспоминали — и чаще всего Кольку, который ушел от нас десять лет назад. Когда-то, в юности, мы неразлучными были, да и позже, из нежного возраста выйдя, встречались, перезванивались постоянно, какие-то движухи запускали вместе. Колька тоже умер от рака — но если у Илюхи поражена была лимфа, то у Коляна — кровь.

Сдуру, по-иному не скажешь, еще в советские времена наш Николай пошел служить — в войска правительственной спецсвязи. Да ведь туда еще попробуй попади! Спецсвязь тогда была подразделением всемогущего КГБ. По большому блату, с помощью своего отца, полковника и доцента в военном училище, где связистов готовили, Кольку мобилизовали в сие секретное подразделение. Лейтенантские погоны и закрытый военный городок казались тогда предместьем рая: снабжение по