Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов

Хотелось бы мне оказаться в том прошлом, увидеть нас троих: юных, румяных, с едва пробивающимися усами! Полюбоваться, послушать разговоры, похлопать по плечам. И уговорить, убедить! Одного — с воинской службой не связываться. Другого — в жаркие страны не уезжать. И — поменьше пить алкоголя. И — курить бросить.

Но как это будет выглядеть? «Ты знаешь, Колька, через десять лет ты захочешь идти служить в армию офицером — так вот, не надо этого делать… А ты, Илюха, не уезжай через пятнадцать лет в Израиль». Послушают они меня? И будет в моих уговорах толк? Да как вообще можно взрослого человека убедить что-то сделать? Или тем более чего-то НЕ делать? Сколько раз тогда и позже говорили мне — и родители, и другие взрослые, и врачи… И убеждали, и с примерами, и со ссылками на авторитеты: Ваня, не кури! Не пей! (И так же наверняка и друзьям моим на мозг капали.) И все равно: в одно ухо влетало, в другое вылетало — я и клялся, и обещания давал, и все равно возвращался к своему корыту, и так продолжалось с выпивкой и куревом много, много лет, пока наконец жареный петух в темечко не клюнул.

И что же? Появлюсь я, значит, из будущего, как фосфорическая женщина, и буду вещать моим друзьям: не пейте, не курите, не идите в армию служить, не переезжайте в Израиль — ане то через тридцать — сорок лет от рака помрете! Да ведь тогда нам эти предстоящие тридцатилетия — сорокалетия казались невообразимой далью и огромным сроком. Тридцать годков? Сорок впереди? У, сила — хорошо, и ладно, и хватит нам!

Я вспомнил, что в те как раз годы, лет в четырнадцать — шестнадцать, сам я думал, что доживу не долее, чем до тридцати пяти, и это казалось мне нормальным, полноценным сроком: почти как Пушкин, и дольше Лермонтова!

Да, жизнь убедила меня в том, что повлиять на кого-то, чтобы изменить его жизнь, — задача совершенно трудноисполнимая. Во всяком случае, сам я никого и ни в чем ни разу не убедил. Как не уговорил, уже сам от дурных привычек отвязавшийся, бросить пить того же Кольку и курить того же Илюху.

Вспомнилось, как после сеанса «химии» я на кресле-каталке вывозил Илюшку на открытый воздух из израильского ракового корпуса. Дневная жара к тому моменту уже спадала, да и октябрь кончался, и солнце клонилось к горизонту. И в специально отведенном павильончике с лавочками под крышей Илья засаживал сразу пару сигарет, одну за другой, и только потом я катил его на лифт к многоэтажной стоянке, где оставалась припаркована «Хонда».

Мы тогда вместе три раза с ним в ту больницу съездили. На четвертое воскресенье я уезжал. Утром он собрался в свой госпиталь, теперь в одиночку. Мы обнялись. Я сказал, что обязательно приеду к нему на шестидесятилетие: «Всего каких-то восемь месяцев осталось».

— Если доживу, — проговорил он серьезно.

— Куда ты денешься, — с деланой беспечностью отвечал я.

Потом мы перезванивались по ватсапу — очень часто, как никогда раньше. До тех пор пока он не сказал: «Меня кладут в госпиталь, — и добавил дрогнувшим голосом: — По-моему, теперь это точно трындец».

Как бы хотелось спасти вас, ребята! Но, боже мой, как? Сколько факторов влияют на онкологию! Не только ведь ультрафиолет и высокочастотное излучение. Генетическая предрасположенность. То же курение. Алкоголь. Питание. Мутации в ДНК. О, если б можно было словом остановить рак! Уговорами. Молитвами. О, если б можно!

Во время своей весенней прогулки я незаметно для себя дошел до следующей станции. Еще совсем недавно то была тихая деревянная пригородная платформа, где с электрички сходили три-четыре дачника. Но лет семь назад, в алчной погоне за наживой, девелоперы и власти ринулись застраивать пустоши, оставшиеся с незапамятных времен, по обе стороны железнодорожных путей. Дачники, жившие вокруг, стали выходить на протесты, но единственное, чего добились, — запроектированные новостройки в семнадцать этажей заменили четырехэтажками — за-то нагромоздили корпуса впритык друг к другу.

Квартиры распродали, новые кварталы заселили. Как следствие, у дачников в округе в колодцах пропала вода. Новостройку подключили к канализации незаконно, за взятки — временами ее прорывало и округу окутывал смрад.

На тихой станции возвели бетонную платформу с табло и турникетами, и сейчас, в начале одиннадцатого, десятки, если не сотни людей ждали на ней последнюю перед перерывом электричку на Москву.

Я перешел через полотно на противоположную сторону. Здесь дачники боролись с пришлецами из новых кварталов радикально: все «свои» улицы перекрыли калитками, членам садовых товариществ раздали ключи. Чужим оставалось ходить в свою новостройку по единственному оставшемуся доступным маршруту — проезжей асфальтовой дороге.

Я тоже потопал по ней в обратную сторону, к дому. Подальше от станции, где пришлецы шастали меньше, дороги все-таки не перекрывались, и я шагал по немощеным дачным уличкам, перепрыгивая особо грязные места и лужи. Слева и справа высились разноцветные и разномастные дачные постройки — от кособоких советских развалюх с ветшающими верандами до трехэтажных горделивых особняков.

Небо было по-весеннему высоким, на нем пухли кучевые облака — сливочно-белые, словно шарики мороженого в кафе, и стремящееся к зениту солнце шпарило уже по-летнему.

Я думал о своем. Сон, увиденный ночью, не давал мне покоя. Да и сон ли то был? Очень все логично, здраво, ясно — во сне такого не бывает, может, и впрямь явление ангела? И если он дает мне шанс — грех будет его не использовать.

Переменить прошлое. Изменить историю или чью-то судьбу. Спасти. Спасти хоть кого-то. Я опять вернулся на круги своих размышлений.

Я свернул на дачную улицу Королёва. Теперь это имя появилось на картах многих населенных пунктов — тем более здесь, неподалеку от подмосковного города, названного его именем. А ведь были у человека все шансы сойти в землю никому не ведомой лагерной пылью, никто бы ни имени такого не узнал, и где его могилка, даже родным было бы неизвестно. А как результат колымских лагерей — гений-организатор советской космической отрасли прожил так мало! Пятьдесят девять лет, подумать только! Проработай он на своем посту хотя бы лет на двадцать больше — глядишь, советские люди, а не Илон Маск, сейчас Марс осваивали. Да, неудачная операция: академик медицины, министр здравоохранения зарезал на столе Сергея Павловича — который своими ногами пришел в Кремлевскую