Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов

Сколько их всегда звучит в людских речах, этих безумных сожалений! «Ах, вернуться бы в прошлое!.. Ах, зачем я в политехнический поступил — ведь с самого детства хотел стать врачом, почему же своей мечте изменил?!» Или: «Ах, почему я на Вале женился, а не на Гале — какая та спокойная, красивая и умная была! Зачем мы с Галкой тогда расстались-то?! Как с ней было хорошо мне, а сейчас она — бабушка, четверо внуков у нее, и ничего не воротишь! Ах, я дурак, дурак! Как бы все переменить?!»

Но штука заключалась в том, что сам я никогда (или почти никогда) не предавался подобным раздуминам. Меня и в целом, и в частности устраивала моя собственная жизнь и судьба. Я доволен тем, как она сложилась, удовлетворен своей работой и своими пусть скромными, но достижениями. Мне нравится жить с моей женой, и я при всех ее (и моих) недостатках не хотел бы переменить ее ни на какую другую женщину в мире, и единственное, чего реально желал бы, — жить с ней бесконечно долго: всегда. Вечно. Но устроить это ангел, кто бы он ни был, мне не сулил, а я и не успел ни о чем подобном спросить. Что ж, возможно, над будущим ангелы, как и мы, не властны. Только над прошлым — и то нашими руками.

Да, прошлое… Что переменить… Да, совершал я в своей жизни неудачные и неприглядные поступки. Да, есть вещи, за которые я до сих пор краснею и предпочел бы вычеркнуть их из моей собственной книги судьбы. Стереть к чертовой бабушке — тем ластиком, что предложил мне ангел. Но все плохое случилось, право, так давно и было так мелко… И никто, честное слово, от моих гнусненьких и подленьких поступков не пострадал — к роме разве что меня самого. И, может, пары девчонок, которых я, прямо скажем, некогда в своих целях использовал. И вот что теперь? Идти и затирать эти мои юношеские погрешности тридцатилетней давности? И какой именно из моих проступков выбрать для исправления? Как я у одноклассника в восьмом классе книгу скоммуниздил? Или как в институте, когда целое дело завели и следствие начали, я отрекся от однокурсников, которые напились допьяна в общаге и залили пол-этажа из огнетушителя, — сказал, словно две тысячи лет назад апостол Петр: «Не было меня с ними»… Да ведь никого тогда не выгнали ни из института, ни из комсомола, дали всем (кроме меня) по выговорешнику, потом сняли, ничью судьбу не изломали.

Можно было, наверное, встретиться с самим собой пятнадцатилетним и уговорить, чтобы я пить алкоголь не начинал. И курить. Или хотя бы пораньше бросил, не угробил столько времени и здоровья на сии поганые привычки. Но, если разобраться, бросить пить и курить благодаря вспомоществованию ангелов — как это мелко, честное слово!..

Или — вот я, правда, хотел бы: в молодости быть посмелее с дамским полом, не ходить вокруг юбок, нежно целуя кончики девичьих пальцев, — а действовать бойчее, нахрапом, по-гусарски! Побеждать! Покорять! И поболе иметь в своем «донжуанском списке» завоеванных сердец, не три-четыре, а десять, тридцать, пятьдесят!

Но подобное исправление — вообще фу. Стоит пойти по такому пути — и, глядишь, я добьюсь госпожи Т. в двадцатилетнем своем возрасте — а она возьмет и женит меня на себе, а потом будет, в силу склочного и властного своего характера, пить из меня кровь, судьбу мне калечить. Ангел же ясно сказал: перемены обратной силы не имеют — и всей жизнью рисковать ради сомнительного удовольствия погрузиться в оставшиеся мне некогда недоступными чресла госпожи Т. — нет-нет, увольте!

Весь погруженный в свои мысли, порой попадая ногой в глубокие лужи или поскальзываясь на ледышках, не растаявших еще в затененных местах, я дошел до станции. Там шла движуха. Народ подъезжал на станционную площадь на маршрутках и автобусиках, выгружался. Кто-то по пути заглядывал в газетный киоск, но большинство прямиком неслись на платформу, к кассам за билетами, распределялись по перрону, выгадывая, где откроются двери, чтобы проскользнуть в вагон первыми, занять оставшиеся еще, быть может, свободные места и не стоять всю дорогу до Москвы.

У магазина стоял уже нетрезвый красномордый алкашик. «Дядя, дай мелочи», — прогудел он, когда я проходил мимо. Я всыпал ему в корявую руку все монеты, что были. Он обрадовался: «Спасибо тебе, мужик». А я, как обычно, даже позавидовал ему мимолетно: ничто ведь не волнует человека, ни работа, ни моральные проблемы, ни ангелы ему не являются — сейчас наскребет на самое дешевое пойло и будет счастлив.

В киоске купил свежую спортивную газету — дань, скорее, привычке — ведь все известия легче найти в Интернете. Сложил ввосьмеро, засунул листок во внутренний карман куртки и пошел дальше, к леску, который каким-то чудом сохранился среди наступающей застройки — застройщики в погоне за прибылями готовы были разместить многоэтажки на всех свободных местах ближнего Подмосковья.

Почему-то вспомнилось: году в девяностом Голливуд проводил конкурс сценариев на советскую тему — среди наших творцов, готовых тогда за пригоршню долларов (как и я тоже) горы своротить. И первый приз взял, помнится, скрипт под условным наименованием «Спасти Горбачева». Суть его заключалась в том, что, дескать, враги перестройки с помощью машины времени а-ля Терминатор попадают в послевоенный Ставропольский край и там пытаются замочить Мишу, комсомольца и комбайнера. Плохишам, разумеется, противостоят здоровые силы, которые в итоге (естественно) побеждают — спасают будущего генерального секретаря. Насколько я помню, фильм так никогда и не был снят — я его, во всяком случае, не видел и никогда о нем не слышал.

По нынешним временам, конечно, гораздо бо́льший успех имела бы лента «Замочить Горбачева» — общественное мнение ведь сделало именно Михаила Сергеича ответственным за все российские беды, главная из которых — развал Союза. Но нет — пользуясь предложением ангела, я бы генсека не тронул: Союз, верно, и без него бы развалился, очень уж неработоспособной выглядела конструкция к началу восьмидесятых, я-то помню. А если б не Горбачев, а другой пришел в восемьдесят пятом к власти да начал вдруг противиться развалу — штыками да танками — неизвестно, сколько бы в итоге мы крови и грязи выхлебали.

Не-ет, если говорить о российской истории, у меня претензии к совсем другим персонажам имелись. «Вот если бы, — возмечталось мне, — отправиться в год одна тысяча восемьсот семидесятый, да юного Владимира Ильича вытащить из колыбельки, да трахнуть башочкой об пол! Мальчик он, как говорят, родился