Жуков. На смертный бой - Петр Алмазный

— Минимум пятнадцать суток, товарищ Сталин, — сказал я. — При условии бесперебойного снабжения и полного сохранения секретности. Но есть одно «но»…

— А именно? — спросил вождь.

— Это будет удар вслепую. Мы до сих пор не знаем точной численности группировки противника на направлениях главного удара. Мы не знаем всех их аэродромов. Мы рискуем напороться на подготовленную оборону и потерять ударные группировки в первые же дни. Нам нужны свежие, подтвержденные разведданные. Хотя бы неделя на их анализ.

На другом конце провода наступила пауза. Я слышал лишь ровное, тяжелое дыхание.

— Данные будут. Жди указаний. И будь готов, — последовал ответ.

Я медленно положил трубку. Сталин спросил о сроке начала опережающего удара, а не о его целесообразности. Значит, политическое решение, возможно, уже принято. В Кремле считают, что ударить первыми — это меньшее зло.

Как бы то ни было, теперь у меня есть шанс продвинуть свои предложения, напрямую с военными действиями не связанные. Высшее руководство должно понимать, что без решения некоторых проблем ни опережающее нападение, ни оборона эффективными не будут.

Интересовали меня и слова «Данные будут». Откуда? Какие данные могли бы заставить вождя принять такое решение сейчас? Либо в самом Берлине, в самом логове, у нас есть источник такой степени доверия, что его информации верят безоговорочно. Либо…

Либо нас собираются втянуть в чудовищную провокацию, подсунув нужные «данные». Хорошо бы понять, в какую именно? Я повернулся к карте, протянув руку к красным стрелам, обозначавшим направления наших ударов.

Всего через пятнадцать суток они могли оказаться реальностью. И от моего следующего приказа, от точности моих расчетов, от выдержки наших еще не обстрелянных командиров зависело, станет ли этот удар спасением или началом военной и политической катастрофы.

Вольфсшанце, Восточная Пруссия. Апрель 1941 года

Адольф Гитлер стоял перед картой, на которой были отмечены основные этапы плана «Барбаросса», его нервные пальцы теребили уголки носового платка. Рядом, в почтительной позе согнулся Отто Скорцени, недавно произведенный в гауптшарфюреры.

— Мой фюрер, операция «Обернутый кинжал» достигла критической фазы, — начал он. — Агент «Вирсхафт» установил прямой и, по нашим оценкам, продуктивный контакт с объектом «Ястреб».

Гитлер не обернулся, но его пальцы замерли.

— Жуков, — произнес он, растягивая имя, словно пробуя его на твердость. — И каков результат?

— Наш человек сумел сыграть на его незавидном положении, на обиде и подорванном здоровье. Объект демонстрирует циничную готовность к диалогу. Он уже передал через канал конкретный запрос на информацию, якобы для проверки серьезности наших намерений.

— Какую информацию? — Гитлер, наконец, оторвался от карты, сел в кресло и уставился на собеседника.

— Данные о сроках прибытия одной из наших дивизий в Генерал-губернаторство. Не самая секретная, но проверяемая информация. В общем, это обычный ход. Он проверяет канал на надежность.

— И вы передали?

— Передали слегка искаженные данные, мой фюрер. Если русские им поверят и скорректируют свои планы, мы это увидим. А если нет… это будет означать, что Жуков ведет свою игру.

Рейхсканцлер молча кивнул, оценивая.

— Но это не главное, мой фюрер, — продолжал гауптшарфюрер. — В ходе контакта наш агент сумел внедрить небольшое подслушивающее устройство в личный кабинет Жукова в том пансионате, где он коротает сейчас свои дни. Передача идет с перебоями, но мы уже получили первые фрагменты.

Он положил на стол перед фюрером листок с несколькими короткими, отрывистыми фразами на немецком, в переводе с русского. «…не по старым схемам… Ватутину передать: дивизию на правый фланг…», «…фундамент должен быть готов к приему…», «…их главный удар будет здесь, у Дубно, это очевидно…»

Гитлер пробежался глазами по строчкам, поджал губы.

— Жуков говорит о наших планах? О Дубно?

— Он строит догадки, мой фюрер. Очень точные догадки, — подчеркнул Скорцени. — И он отдает оперативные распоряжения, что означает, что Жуков не просто больной генерал. Он в курсе происходящего и влияет на процесс. Более того, одна из фраз, перехваченная вчера, была обращена, судя по всему, к начальнику его контрразведки: «…игра идет по плану, они клюнули на отводной маневр…».

Гауптшарфюрер помолчал, позволяя своему фюреру осознать значение своих слов.

— Мы полагаем, мой фюрер, что Жуков может считать, что вербует нашего агента. Что он ведет сложную радиоигру, но в этой игре, сам того не желая, он подтверждает расположение своих резервов и свои опасения насчет направления нашего главного удара. Он, по сути, становится для нас источником стратегической информации о собственных планах. Мы можем усиливать его опасения насчет Дубно, подбрасывая «улики», и тем самым заставить русских стянуть туда еще больше сил, ослабив другие участки.

Рейхсканцлер задумался, постукивая карандашом по столу. Его мозг, изощренный в политических интригах, обожал такие многослойные игры.

— Значит, он не сломлен. Он хитрит. И вы предлагаете хитрить в ответ.

— Именно так, мой фюрер. Мы не просто нейтрализовали Жукова, как действующего оперативного командира болезнью и изоляцией. Мы превратили его в инструмент нашей разведки. Пусть он думает, что использует нас. В действительности, каждый его приказ, отданный в уверенности, что его слышат только свои, может быть нами перехвачен и изучен. А то, что он запрашивает у нас, лишь изобличает его тревоги и ожидания.

— Хорошо, — наконец выдохнул Гитлер. — Продолжайте. И все-таки будьте готовы в любой момент перейти к «Плану Б». Если этот генерал заподозрит неладное или если игра перестанет быть полезной, то… Не мне вам говорить, что следует сделать.

— Группа ликвидации наготове, мой фюрер, — отчеканил гауптшарфюрер. — Он жив только до тех пор, пока полезен.

— Отлично, — Гитлер снова повернулся к карте, его лицо озарилось внутренним видением. — Пусть русский генерал строит свои планы. Пусть даже правильно угадывает некоторые из наших. Через несколько недель это не будет иметь никакого значения. Его знания, его догадки, даже его хитрость — все это сгорит в огне нашего первого, сокрушительного удара. А его «вербовка» станет для нас последним, ироничным подтверждением морального разложения большевистской верхушки. Можете идти, гауптшарфюрер.

Скорцени щелкнул каблуками, выкрикнул «Хайль!» и вышел. В бетонном коридоре он позволил себе скупо улыбнуться. Фюрер был доволен. Игра шла идеально. Он, Скорцени, провернул операцию, которая была тоньше и умнее, чем тупое убийство.

Заставить противника работать на Германию, помимо его воли — это ли не высший пилотаж? И лучшей проверкой успеха станет день, когда прогнозы завербованного Жукова о наступлении под Дубно сбудутся самым кровавым образом.

Да и сам генерал, блестяще проявивший себя в боях с желторожими и медлительными финнами, окажется бессилен что-либо изменить, запертый в своей «больничной» клетке, опутанный проводами чужих подслушивающих устройств.

Кремль. Кабинет Сталина. Конец апреля 1941 года

За длинным столом,