Вирус Aeon. Заражённый рассвет - Татьяна Кравченко

— Эд… — она сглотнула. — Это я. Это я во всём виновата.

Он замер.

— О чём ты говоришь?

Эд обнял Ливию. Она прижималась к его плечу, не в силах поднять взгляд. Прошло несколько долгих минут, прежде чем она заговорила.

— Мы всё проверяли, — начала Ливия тихо. — Все этапы. На животных всё шло идеально. Вирус действовал ровно, как и должен был. Мы искали бессмертие. Совет мечтал, чтобы старение прекратилось, чтобы клеточные мутации замедлялись, чтобы организм сам себя восстанавливал. Мы добились этого… почти. На крысах, приматах. Всё выглядело безопасным.

Эд слушал молча, затаив дыхание.

— Мы изучали пути передачи. Вирус проявлял активность только в крови. Мы брали мазки с носоглотки, с языка, даже со слизистой глаз. Ничего. Абсолютно. Сотни проб. Всё было чисто. Мы сделали вывод — вирус передаётся исключительно через кровь. Это вошло в протокол. Это стало догмой. Мы поверили в это. — Её голос надломился. — А потом начался эксперимент над людьми. Испытуемые начали гибнуть. Но ты первый.

Эд чуть вздрогнул, но не отстранился.

— Ты показал идеальные показатели. У тебя начала вырабатываться стабилизированная форма антител. Организм адаптировался. Мы были в восторге. Мы… я… — Ливия опустила взгляд. — Я приходила к тебе каждый день. Не только как учёный. Мне казалось, ты — чудо. Тихий, живой, настоящий. Ты смеялся, говорил со мной, смотрел мне в глаза. Я чувствовала, что ещё могу быть человеком. Не просто учёным, не просто частью машины Совета.

Она замолчала, собираясь с духом. Тишина. Эд всё ещё молчал, не перебивая. Его рука легла на её ладонь, но она не ответила.

— Мы продолжили эксперименты. Всё шло по плану — на первый взгляд. Но человеческий организм — не животное. Мы не учли сложность иммунных реакций, не учли влияние гормонального фона, не учли особенности флоры слизистых. Мы думали, что, если вирус стабилен у мышей и обезьян, он будет стабилен и у людей. Но он стал другим. А мы… мы продолжали смотреть только кровь. Мы не проверяли слизистые. Это была наша ошибка. Моя ошибка.

Она встала, начала ходить по комнате, будто ей нужно было двигаться, чтобы не сойти с ума от мыслей.

— Вирус в крови у тебя был уникальный. Мы считали, что ты носитель — стабильный, безопасный. Поэтому я и позволила себе слабость. Этот поцелуй… — Она замерла. — Он стал спусковым крючком. Тогда я заразилась. Я уверена. Я помню, как на следующее утро почувствовала ломоту. Горло саднило, было ощущение, будто я простыла. Но я списала это на переутомление. Я не знала…

Она закрыла глаза.

— Тогда был праздник. Я пошла туда, пообщалась с коллегами. Кому-то подала руку, кого-то поцеловала в щёку. Смех, вино, разговоры вблизи. Я… я была в самом эпицентре. И всё это время я уже распространяла вирус, не зная об этом. Вирус жил на слизистых. Я заражала их дыханием. Вирус уже изменился, но мы этого не видели. Мы не искали его там.

Эд медленно поднялся и подошёл ближе.

— Это не твоя вина, Ливия.

Она покачала головой.

— Это моя ошибка. Я была главной по вирусным протоколам. Я отвечала за биобезопасность. Я настояла, что слизистые не важны. Это я записала в отчёте: «Вирус обнаруживается только в крови». А теперь мы имеем живых мертвецов, и пятерых, кто выжил. И всё это из-за одного неправильного поцелуя.

Эд посмотрел ей в глаза:

— Они хотели быть бессмертными, но не понимали цену. А ты… ты была человеком. Ты всё ещё человек, Ливия.

Её руки дрожали. Она снова села, взяв себя за голову.

— А если… если вирус будет дальше мутировать? Что, если даже наши антитела — лишь временный барьер? Мы не знаем, что он делает в организме. Мы не знаем, что он делает в мозге. Ожившие — они ведь не просто двигаются. Они чуют, ищут. Они словно ждут чего-то. Как будто не до конца мертвы.

Эд присел рядом.

— Тогда мы продолжим искать. Как ты искала на старте. Ты проверишь всё. Не допустим больше ошибок.

Ливия закрыла глаза, прислонившись к его плечу.

— Спасибо, что остался. Спасибо, что выжил. Я не знаю, как бы я жила без тебя. Ты — единственное, что осталось от того, каким этот проект должен был быть.

И в этой тишине, среди шороха бумаги, капающего крана и далёкого шума вентиляции, они вдвоём чувствовали, что, возможно, именно теперь начинается настоящая борьба. Борьба не за бессмертие. А за искупление. За надежду. За остатки человечности.

***

К вечеру лаборатория погрузилась в относительное спокойствие. Автономные генераторы стабильно подавали свет и вентиляцию, а в столовой на нижнем уровне вновь вспыхнули мягкие лампы. На длинном металлическом столе, накрытом белой скатертью, стояли тарелки с разогретой пищей, консервы, хлеб и немного фруктов. Воздух был пропитан запахом тушёных овощей и кофе, который с утра оставался в термосе.

Собрались все пятеро: Ливия, Эд, София, Оскар и Мия. Ливия специально настояла на том, чтобы провести вечер вместе — после всего случившегося им нужно было почувствовать хоть что-то похожее на нормальную жизнь.

София первой нарушила молчание:

— Ну, как вам комнаты? Удалось устроиться? — Она посмотрела на Оскара и Мию с лёгкой улыбкой.

— Очень даже, — ответил Оскар, пододвигая к себе тарелку. — Не думал, что в таких местах могут быть мягкие кровати и душ. Прям как в фильмах.

Мия, сидящая рядом, чуть улыбнулась:

— Там даже книжный шкаф. Я взяла одну — «451 градус по Фаренгейту». Страшно актуально теперь.

Смех получился натянутым, но живым. Ливия наблюдала за ними с теплом. Им удалось выжить, и теперь они были её единственной надеждой. После ужина они переместились в небольшую гостиную — помещение с диванами, креслами и даже старым проектором, который давно никто не включал. Эд нашёл бутылку вина и пять бокалов. Он разлил по чуть-чуть каждому. Мия устроилась в кресле с книгой, завернувшись в плед. Оскар сел рядом с Эдом, а Ливия села напротив, поставив блокнот на колени. София листала научный журнал.

***

Следующим утром, впервые за всё время в стенах лаборатории не звучали тревожные сигналы, не было срочных анализов, экстренных вскрытий и жутких стуков из бокс-секторов. День начинался с тишины, и это пугало сильнее, чем любой шум. Но Эд настоял — нужен отдых. И теперь вся пятёрка сидела за длинным столом в столовой,