Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль

чувствовал себя мальчишкой, выбравшимся на улицу по ветке кедра через окно детской. Быть может, он был на пороге большого приключения – чего-то, что он сам не мог бы придумать. Честно говоря, ему было все равно – лишь бы больше не приходилось хоронить кого-то под завалами.

В новые дни он начал порой думать: а «почему»? Это стало с ним не так давно, лишь с месяц, а то и меньше. Раньше он выполнял приказы без лишних забот. Теперь же… Разноцветный парнишка принес этот вопрос в их дом, и он прилип к Муко, как клейкая лента.

Со временем вопрос врос.

А «почему» – они это делают? А «почему» – он это делает? «Почему» – он думает, будто хочет это делать?

Мир вдруг стал шире и будто прозрачнее. У всего обнаружились причины, а там, где не обнаружились, – оказалась ложь. Муко обнял сумку: в ней были пара пачек растворимого супа и вязаная шапка Окадзаки-сана. Окадзаки-сан никогда не одобрял их планы, хоть вряд ли целиком понимал их. И еще – иногда он тоже задавал вопросы.

Муко двинулся в одну сторону. Перекресток расчертили горящие светофоры и торопливые автомобили. Муко развернулся и двинулся в другую. Свет запер его с двух сторон, а напротив, через шоссе, стояли просыпающиеся дома, и лиловый свет из окон окрашивал траву в клумбах. Вдох-выдох. Все в порядке. Побег никогда не дается легко, особенно когда мир оказывается таким большим.

У ног Муко вдруг появилась кошка: трехцветная, с подбитым ухом, она потерлась о ткань грязным боком и отпрыгнула, чтобы затем скрыться в проулке. Он наблюдал за ней некоторое время, а после двинулся следом. Тропинка вывела его к спине дорожного храма. Тогда-то все и стало понятно.

Якко сидел, подтянув ноги, за одним из столиков. Поодаль, у барной стойки, притаился мальчишка. Джа стоял возле металлических перекладин, по которым туда-сюда ползал вспотевший Сэншу. Его руки дрожали. Ноги едва ему подчинялись.

– Это что, он каждый день так занимается? – спросил Якко, чтобы только не звучала тишина, но ему никто не ответил.

Сэншу, переставляя руки, едва-едва добрался до конца дистанции; Джа с готовностью подхватил его под плечи и осторожно опустил в кресло. Сэншу приложил ко лбу салфетку.

– А неплохо для человека вообще без мышц! – снова подал голос Якко, но стоило Джа взглянуть на него, как он прикусил язык. Боже, какие же они неконтактные! Ну что за воспитание?!

Они не сразу заметили, как открылась дверь. Музыка ветра прозвенела совсем тихо. Якко повернул голову будто в замедленной съемке и вскочил на ноги. Муко стоял у входа, глядя своими коровьими глазами, и серебристые волосы струились по плечам.

– Какого черта?! – вскрикнул Якко. – Уходите, я его задержу.

Муко озадаченно огляделся.

– Я не собираюсь…

– Чего стоите, олухи? Двигайте внутрь! – Якко вышел на середину зала. Джа переглянулся с Сэншу и поймал Якко за рубашку.

– Погоди орать, – только и сказал он.

Когда Джа шагнул навстречу Муко, тот невольно вжался в дверь. Сэншу провел пальцами по колесам кресла и пересек ему путь.

– Позвольте мне.

От него Муко не стремился бежать. Сэншу подъехал ближе и протянул руку. Муко с сомнением пожал ее.

– Что-то случилось? Не бойся, они не причинят тебе вреда.

Муко быстро взглянул на Якко и опустил голову. Сэншу был терпелив и смотрел ласково, как отец на нашкодившего ребенка. Муко обнял себя за плечи и присел на корточки. «О, это не обяза…» – сказали губы Сэншу.

– Я не хотел делать то, что они хотели делать.

Сэншу понимающе кивнул.

– Раз так, расскажешь нам, что они хотели делать?

Джа перевернул шейкер в широкий низкий бокал: прозрачная жидкость с блестками закружилась внутри, когда он воткнул розовый цветок с краю. Муко и Сэншу сидели за столиком вдалеке от прочих, настрого запретив им приближаться.

– Передай, – буркнул Джа, протягивая Якко бокал.

– Передай, – вторил он ему, когда вручал напиток Камо. В его голове мелькнуло почти необидное «а мне-то он ничего не приготовил!», но эта мысль быстро исчезла, гонимая желанием подслушать чужой разговор. Любопытство сгубило кошку, а Якко был не кошкой, так что он был в безопасности.

Камо поставил бокал на стол и тут же отошел. Он занял место рядом с Якко, и оба они сложили руки на груди. Этакие молчаливо несогласные почти-предметы-мебели. Отпив, Муко промокнул губы.

– Значит, сегодняшняя акция не была разовой, – сказал Сэншу. Он помолчал немного, будто перебирая мысли. – Странно, раньше они так не частили.

– Это уловка. Они хотят, чтобы вы потеряли бдительность. Хотя Букими-сан говорит, что вас теперь незачем бояться.

Сэншу бессильно улыбнулся.

– Сейчас мы действительно не в лучшей форме. И все же он зря нас недооценивает.

– Я… можно я буду с вами?

– Вот еще! – воскликнул Якко. – Ты ж только и умеешь, что разрушать.

Муко взглянул на него затравленно и вжался в спинку стула; ткань серебрилась, растекаясь по нему, почти полностью скрывая дерево от взгляда.

– Это всего одна нота. Я не виноват, что вы использовали только ее.

– Хватит. – Сэншу поднял ладонь. – Если Муко-чан хочет остаться, он останется, это не обсуждается. В конце концов, он сбежал от своих бывших подельников, а это что-то да значит.

– Может, это их хитрый план. Подослали шпиона, чтобы он пустил нас по ложному следу.

– Если бы мы подсылали к вам кого-то, то, наверное, одного из ваших, – сказал Муко, и Сэншу с Якко синхронно уставились на него. – Рофутонина-чан, например.

Сэншу побледнел. Якко фыркнул:

– Ладно, хотите совершить самую большую ошибку в жизни – давайте!

– Самой большой ошибкой было твое спасение, – фыркнул Джа.

Якко вздрогнул, как от удара. Уши начало жечь. В носу защипало. Он сорвался с места, точно ошпаренный, и исчез где-то в коридорах бара прежде, чем Камо успел встать. Сэншу покачал головой. Джа закатил глаза и отвернулся к бутылкам. Муко допил свой коктейль.

Когда ночь миновала, Джа прошелся по бару, чтобы собрать стаканы. Сэншу уютно свернулся на одном из диванов; на соседнем дремал завернутый в тряпки Рофутонин. Джа зажмурился и потряс головой. Муко. Это был Муко.

В полумраке зала, где все еще спало, Джа растер лицо ладонями и отошел к стойке, чтобы сделать себе немного снотворного. У него был лимонно-персиковый вкус. Ночи становились все безжалостнее с тех пор, как завязалась вся эта канитель. Нервы сдавали. Успокаивать их он не спешил – от него требовалась реактивность пинчера. Он не мог позволить себе затормозить.

Его сморило ближе к утру. В бар больше никто не пришел.

Он проснулся одним из