Лекарь Империи 20 - Александр Лиманский

Орёл сорвался с кресла.

Он раскрыл клюв и издал тот же крик. Звук ударил Демидову прямо в лицо, и я увидел, как у Архивариуса от этого крика запрокинулась голова и подогнулось левое колено. Кинетический сгусток между его ладонями расплескался и погас.

Демидов пошатнулся, схватился за край стола, промахнулся мимо столешницы и начал заваливаться на бок.

— Взять его! — голос Серебряного разрезал воздух, как скальпель разрезает фасцию — точно, в нужном направлении, с правильным давлением.

Магистр Канцелярии был уже на ногах. Я не заметил, когда он встал, потому что последние две минуты смотрел на духов. Но Серебряный уже работал: руки подняты, голубое свечение между ладонями пульсирует ровной частотой, блоки идут один за другим, перекрывая Демидову каналы и отрезая Архивариуса от собственной Искры.

Но на помощь ему пришел лишь один оперативник.

Первый — тот, которого я стабилизировал, с трещиной третьего шейного, — остался лежать. Я видел краем глаза, что мой импровизированный валик из фрака по-прежнему держит ему голову, и агент дышит ровно. Хорошо. Второй — с ментальной контузией, которого я перекладывал на бок, — тоже лежал, но уже с открытыми глазами. Третий, тот, что работал с Серебряным до удара Бича, был на ногах и двигался к Демидову с пульсаром наготове.

Они навалились вдвоем. Один схватил Архивариуса за руки, заводя их за спину, второй прижал артефактный пульсар к его затылку. Ментальный блок. Демидов дёрнулся, и по его телу прошла крупная судорога — не эпилептическая, скорее похожая на ту, что бывает при ударе электрошокером: мышцы-антагонисты сокращаются одновременно, тело становится жёстким, как доска, на три-четыре секунды, а потом обмякает.

Демидов обмяк, но не до конца — он ещё стоял в захвате. Серебряный параллельно продолжал давить блоками, и в этот момент куница прыгнула.

Плавным, невесомым прыжком она оттолкнулась задними лапами от паркета, описала в воздухе короткую дугу и приземлилась Демидову на грудь. Оперативники отшатнулись от неожиданности, но удержали Архивариуса. Куница стояла на груди Демидова, вцепившись коготками в разорванный лацкан фрака, и её передняя правая лапа мягко, почти нежно, легла на его грудину, в точку между вторым и третьим ребром, ровно туда, где под костью и мышцами находится верхняя камера сердца.

Демидов выдохнул.

Коротко, судорожно, как человек, которому плеснули ледяной водой в лицо. Радужки у него ушли вверх, остались белки, ноги подломились, и он рухнул. Серебряный и оперативник, державшие его за руки, не отпустили. Они опустили его на пол, и Демидов лёг на спину, раскинув руки, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом.

Куница соскочила с его груди и отошла на два шага. Изящно, как кошка, спрыгивающая с дивана.

Я сделал то, что делаю рефлекторно, когда передо мной падает человек: я подошёл и проверил. Опустился рядом с Демидовым, положил два пальца на сонную артерию. Пульс был. Шестьдесят два удара в минуту, ритмичный, наполнение среднее. Зрачки — одинаковые, средней ширины, реакция на свет сохранена. Дыхание — двенадцать в минуту, ровное, глубокое. Все признаки глубокого медикаментозного сна, только без медикаментов.

— Жив, — сказал я вслух, убирая пальцы с его шеи. — Сознание выключено, витальные функции в норме.

Серебряный подошёл ближе. Он тяжело дышал, и пот у него стекал по вискам, размывая остатки грима, но руки были опущены, и голубое свечение между ладонями погасло. Работа окончена.

— Наручники, — сказал Серебряный оперативнику. — Ментальные кандалы. Полный комплект.

Оперативник с пульсаром раскрыл сумку на поясе и достал два тонких серебряных обруча. Он защелкнул их на запястьях Демидова, и обручи мягко засветились голубым.

В комнате установилось тяжелое, влажное молчание, наполненное хриплым дыханием раненых, далеким звоном стекла из банкетного зала и тиканьем часов на стене, которые каким-то чудом пережили бой.

Куница повернула голову и посмотрела на меня. Её серебристые глаза перешли с Демидова на мою фигуру, стоявшую на коленях рядом с телом Архивариуса, и я ощутил, как по рубашке на спине пробежал озноб. Взгляд этого духа читал меня, снимая данные, как снимают показания с энцефалограммы — слой за слоем, от поверхности вглубь.

— Маленький крылан, — раздалось у меня в голове.

Голос был не мой. И не Фырка. Голос куницы звучал в моём сознании так, как звучит мелодия, которую слышишь из соседней комнаты через тонкую стену — приглушённо, но отчетливо. Мелодичный голос, с лёгким акцентом, который я не мог определить — то ли итальянским, то ли каким-то более древним, уже не существующим в живых языках.

— Маленький крылан. Запрыгни внутрь него. Посмотри, что с его Искрой и памятью. Убедись, что он не имитирует.

Фырк у меня под воротником издал звук, похожий на сдавленный писк.

— Двуногий, — прошептал он мне, — Старейшина говорит мне войти в Демидова. Я… мне…

— Иди, — мысленно ответил я. — Я рядом. Если что-то пойдёт не так, я тебя вытащу.

Фырк выбрался из-под воротника. Маленькое тело бурундука появилось у меня на плече — шерсть торчком, кончики ушей подрагивают. Он посмотрел на куницу — снизу вверх, как смотрит студент-первокурсник на заведующего кафедрой, — и куница чуть наклонила голову. Одобрение, разрешение, приказ — всё в одном жесте.

Фырк соскочил с моего плеча на грудь Демидова и нырнул внутрь.

Я ждал, считая секунды автоматически, как считаю время апноэ у интубированного пациента: одна, две, три, четыре…

На седьмой секунде из груди Демидова высунулась мордочка Фырка. Бурундук был бледен — если можно так сказать о существе, покрытом мехом. Глаза у него были круглые, и усы дрожали.

— Двуногий, — сказал Фырк, и голос в моей голове звучал сипло. — Старейшина. Он жив. Мозг цел, структуры не повреждены, нейроны проводят, синаптические щели в порядке. Но Искра…

Фырк не успел договорить — тело Демидова под моими руками дёрнулось. Не так дёргается тело в судорогах — плавнее, мощнее, как будто по нему от затылка к пяткам прошла одна большая волна сокращения. Спина Демидова выгнулась, и его затылок упёрся в паркет, а грудная клетка поднялась вверх, и в районе его головы, прямо над лицом, вспыхнуло свечение.

Мутно-серое, плотное, как зимний туман. Свечение ширилось, уплотнялось, обволакивая голову Демидова, за ней плечи, за ними грудь.

Фырка вышвырнуло из тела Архивариуса так, как вылетает пробка из бутылки: стремительно, по прямой, с тонким визгом, больше похожим на свист. Он материализовался в полет, пролетел и ударился мне в ботинок. Я нагнулся и подхватил его.

Фырк в моей ладони мелко тряс головой, как после контузии. Глаза у него были ошалевшие.

— Двуногий… ловушка… внутри ловушка… Он заранее…

Серебряный, стоявший в метре от Демидова, вдруг