Темный Лорд Устал. Книга XI - Тимофей Афаэль

— Задача, — сказал Воронов. — Как только Синдикат проведет очередной транш, ты перехватишь этот транш и перенаправишь. Деньги Генерала должны упасть на личные офшоры Казначея, которые тот прячет даже от партнёров.

Лебедев почувствовал, как у него холодеет затылок… от восхищения.

— И след…

— След оставишь жирный. Такой, чтобы аудитор средней руки размотал его за вечер. — Воронов чуть улыбнулся. — А потом этот след сольёшь людям Генерала. Человек с собственной армией узнаёт, что партнёр крадёт его долю. Как думаешь, Константин, что он сделает? Напишет жалобу?

Лебедев молчал, переваривая.

Красиво. Как одновременно чудовищно и красиво!

— Но одних денег мало, — сказал Воронов, поднимаясь. — Пропавший транш — это искра. Чтобы она стала пожаром, нужен человек, который раздует её на месте. Валерий!

Лебедев не понял, к кому он обращается, — и тут от стены отделилась тень.

Человек стоял там, видимо, всё это время. Лебедев, переживший восемь месяцев подполья, человек с рефлексами загнанного зверя, не заметил его. Лицо у незнакомца было незапоминающееся до неприличия: взгляд соскальзывал с него, как с мокрого стекла, а черты неуловимо плыли, словно никак не могли договориться между собой.

— Артист, — представил Воронов. — Константин — наш хакер, он забирает их деньги. А ты — яд. Поедешь на восток. Наденешь лицо куратора от Синдиката и навестишь Губернатора. Шепнёшь ему, что Генерал сорвался с цепи, ворует у партнёров и что Паназия будет признательна, если вопрос решится тихо. Местными руками.

Артист коротко поклонился. Движение вышло одновременно шутовским и безупречно точным.

— Люблю роли с минимумом текста, — сказал он.

— Сроки — до Большого Совета, — закончил Воронов, уже отворачиваясь к своим схемам. — Забери их деньги, Константин, а когда они перекроют железную дорогу и примутся жрать друг друга — мы придём и заберём металл.

Аудиенция кончилась. Лебедев собрал кейс и вышел вслед за Артистом.

* * *

Двери затворились. Коридор был пуст.

Лебедев сделал три шага, остановился у окна и снял очки. Руки дрожали. Он протирал стёкла платком, потому что рукам требовалось занятие, пока голова доваривала услышанное. Он шёл показать Воронову опухоль. И Воронов за десять минут превратил опухоль в самоликвидирующийся механизм с доставкой металла на дом.

— Впечатляет, да?

Лебедев вздрогнул. Голос принадлежал Воронову, но говорил Артист, стоявший рядом с самым невинным видом.

— Первый раз всегда так, — продолжил он уже своим, никаким голосом. — Думаешь, что работаешь на человека, а потом понимаешь, что служишь стихийному бедствию. Но ничего, привыкаешь. Я вот привык. Почти.

Лебедев надел очки. Дрожь уходила, и на её место из глубины поднимался почти забытый за месяцы подполья азарт, ради которого он когда-то и пошёл в финансы: азарт игры, где ставки настоящие.

С этим человеком без лица они сработаются. Это он чуял нутром.

Лебедев поправил галстук.

— Ну что, коллега, — он улыбнулся, и улыбка вышла не менее хищной, чем у собеседника. — Пойдёмте пересчитаем чужие деньги.

Глава 8

Патриарх клана Орловых

В родовом имении Орловых третью неделю не раздвигали шторы.

Тяжёлый бархат закрывал окна каминного зала, и оттого день здесь не отличался от ночи. Жил зал одним источником света — огромной голографической панелью, что мерцала над камином круглые сутки. Её не выключали даже на ночь. Игорь Орлов запретил: новости могли прийти в любую минуту, а в нынешние времена опоздать к новостям означало опоздать ко всему.

Сам он сидел в кресле напротив панели, как сидел вчера, позавчера и всю эту бесконечную осень своей жизни. На столике рядом остывал нетронутый ужин — кухарка ещё носила еду по расписанию, по инерции прежнего мира. В воздухе стоял аптечный запах успокоительных капель. Капли пила жена. Сначала по назначению, потом по привычке, теперь — просто чтобы спать.

Имение задумывалось убежищем. Глубокий тыл, триста километров от Столицы, свои погреба, охрана, высокие стены. Когда всё началось, Игорь вывез семью сюда переждать смуту и сохранить ядро рода, чтобы вернуться к дележу, когда пыль осядет. Так Орловы пережили три смуты за четыре века. Стены выдержали бы и четвёртую.

Беда была в том, что никто не пришёл к стенам. Про них даже не вспомнили.

Игорь смотрел на панель, где беззвучно сменялись кадры столичной хроники, и в тысячный раз перебирал то, что они с женой увидели за эти недели. Чёрные вены, расползшиеся по стране — мёртвую Столицу. Падение Совета кланов, в союз с которыми он, к счастью, не успел войти. Тридцатиметрового титана, одним выстрелом испарившего цвет имперской магии.

А потом ту самую трансляцию.

Он помнил её дословно. Выступал Император Александр в простом френче, без короны. Он говорил вещи, от которых у Игоря останавливалось сердце, и говорил их спокойно. Империя мертва. Оживлять труп — глупость. Власть переходит во внешнее управление. А следом на экране возник человек с лейкой, который даже не повернулся к камере сразу — досматривал свои розы, — и за пять минут, между делом, отменил мир, в котором Орловы жили четыреста лет.

Игорь Орлов был неглупым человеком и понял всё с первого раза. Высшее Собрание, кланы, родовое право, законы крови — всего этого больше не существовало. Не запрещено или отменено указом, нет. Хуже. Эти вещи перестали что-либо значить, как перестают значить деньги исчезнувшего государства. Можно сколько угодно держать в сейфе грамоты с печатями восьми императоров — садовнику с лейкой они интересны меньше прошлогодней листвы.

Жена сидела в соседнем кресле, кутаясь в шаль, хотя камин горел. За эти недели она постарела на десять лет. Иногда она начинала говорить — про знакомых, про Зарецких, про то, что «надо же что-то решать», — и сама обрывала себя на полуслове, потому что решать было нечего. Все ходы, которые знало их поколение, вели в мир, которого больше не было.

— Может, выключим? — тихо спросила она, глядя на панель. — Хоть на вечер. Я уже не могу на это смотреть.

— Нельзя, — сказал Игорь.

Он и сам не знал, чего ждёт от экрана. Указа о конфискации? Списков? Стука в дверь? Но выключить панель означало остаться в темноте наедине с тишиной, а тишины он теперь боялся больше любых новостей. Тишина означала, что про них забыли окончательно.

Хроника на экране