Чужие петлицы 3 - Роман Тард

Определить силы и числа он не мог. Для этого нужны были ведомости.

Ведомости лежали в иле под трубой.

Воронин сложил пакет и полез во внутренний карман.

Рука наткнулась сперва на ту сложенную вдвое бумагу — рапорт о переводе Сошко в хозчасть, написанный в ночь, когда вышел назначенный месяц, и никому не отданный. Он вынул её, порвал вдоль и поперёк и сунул клочки в карман, чтобы не бросать здесь.

Глава 8

«Двести двадцать седьмой»

Очередь у съезда стояла третий час и за это время подвинулась на четыре машины.

Съезд был глинистый, разбитый до колеи в колено, и по нему настелили лежнёвку из хвороста и досок, которая под каждым колесом ходила и вылезала концами. Внизу, у самой воды, стояла будка с телефоном, а от будки через Дон уходил трос, и по тросу косым ходом ползал паром: течение само тянуло его от берега к берегу, и обратно он шёл так же, только с другого конца.

Пахло горячей резиной, конским потом и водой, и за два часа Воронин выучил эту очередь наизусть. Впереди стояли две полуторки хлебопекарни, за ними подвода с ранеными, за подводой — трактор с прицепом, на котором лежало что-то длинное под мешковиной, и трактористу все советовали, а он не отвечал. С обрыва было слышно, как у колодца в станице скрипит ворот и как за плетнями кричат друг другу бабы. На столбе у будки висел репродуктор и молчал.

Часть его за три недели отвыкла от чужих голосов настолько, что Калинкин всё вертел головой, а стояли они здесь по делу, и дело это было такое, которое ни с какой лёжки не делается.

Движок-зарядник съел последний бензин ещё на той стороне, и узел третью неделю работал на том, что оставалось в батареях. А главное — то, чего от него теперь требовали, с дороги не снималось никаким наблюдением: силы и числа не лежат на грейдере и не написаны на бортах.

Значит, надо было на свою сторону — с узлом, с машинами и с одиннадцатью людьми, и другого способа не было ни одного.

К четырём часам подошёл комендант переправы, посмотрел на его предписание, потом на его людей, потом опять на бумагу.

— Раненых пропущу вперёд. Две машины.

— Пропускай.

Тот, видимо, ждал спора и, не дождавшись, ушёл; две машины с ранеными свели на паром через полчаса, очередь за ними стала на своё место, и стоило это ровно суток, потому что паром на ночь останавливали, а к утру подошло всё, что скопилось за день выше по берегу.

Воронин достал из внутреннего кармана предписание, и вместе с ним вышли клочки — бумага, порванная вдоль и поперёк четыре дня назад. Он собрал их и убрал обратно.

Ночевали на обрыве, в сухом бурьяне, вместе с чужими, и ночь была тёплая и такая тихая, что за рекой было слышно железо.

Утром порядок на переправе оказался другой, и никто этого не объявлял и не объяснял: вместо очереди по подходу появился список, партии по времени и поимённая сдача на том берегу. Писарь с фанерной папкой шёл вдоль очереди и переписывал, и тех, кто был сам по себе, отводил в сторону, где уже стояли человек тридцать таких же.

На той стороне часть Воронина сдавали по списку.

Писарь читал вслух, отмечал карандашом и дошёл до восьмой фамилии.

— Савчук Степан Кириллович. Часть какая?

Савчук назвал.

Писарь поискал в своих листах и не нашёл. Спросил ещё раз, теперь про Руденко, и опять не нашёл, потому что той части, в которой они числились по бумагам, весной под Лозовой не стало вместе со всеми её бумагами.

— Прибились под Лозовой, — сказал Воронин. — С мая при мне. Оба.

— При вас — это не часть, товарищ капитан. Это при вас.

Он не спорил и не грубил. Он поставил против двух фамилий карандашом птичку и приписал ниже отдельной строкой: «отставшие, до выяснения».

— На пункте разберутся.

Мимо, к станице, шли и шли — повозки, машины, люди пешком, и над всем этим стояла та же пыль, что и на той стороне, только гуще, потому что здесь было больше людей.

* * *

Сборно-пересыльный пункт стоял во дворе школы, под навесом, где раньше, наверное, складывали дрова.

Двор был утоптан, как ток. Под навесом за двумя столами сидели писари, вдоль стены на земле сидели и лежали те, кого прислали, и было их к утру человек полтораста, и ещё подводили. У колодца стояла очередь с котелками и кружками; воду брали одним ведром на всех, и ведро не успевало.

Воронин пришёл туда за своими двумя в девятом часу и просидел до полудня.

Часов около десяти во дворе построили маршевую роту — не всю, сколько влезло между навесом и плетнём, — и политрук стал читать с листа.

Читал он негромко и не очень хорошо: на длинной фразе сбился, начал заново и дочитал уже ровнее. Строй стоял на солнце. Кто-то в третьей шеренге переступал с ноги на ногу, и его сосед тоже начал переступать. Тень от школьной стены доходила до первого ряда и дальше не шла.

Воронин слышал не всё. Два места он услышал целиком: про то, что отступать дальше некуда, и про то, что у противника такие роты и такие отряды есть и что не грех бы этому поучиться.

Политрук свернул лист.

— Бланк опять не тот, — сказал он писарю. — Я вам третий раз говорю: на этом графы для команд нет, я куда их вписывать буду.

Про то, что прочёл, он не сказал ничего.

Строй распустили, и двор сразу стал прежним: очередь к колодцу, писарь, выкликающий по своей бумаге, чей-то смех у плетня.

Воронин смотрел на троих, стоявших рядом.

У немолодого отпустило лицо; он выдохнул и стал сворачивать курить, и руки у него были спокойные.

— Ну вот и ладно, — сказал он в сторону. — Хоть понятно теперь.

Второй, лет двадцати, смотрел в землю и не поднял головы, пока их не позвали. Фамилия у него была Сотников, Воронин услышал её потом, у стола.

Через минуту обоих увели.

Список доведения лежал на том же столе, где час