Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— Цистерны, — выкрутился я, не меняя выражения лица. — Английские цистерны для воды. Огромные такие бочки на колесах. Видел гравюры.

— Не увиливай, Воронов! — Анна раздраженно фыркнула, склоняясь над столом. — Мы говорим о раме. По твоим расчетам, ты хочешь поставить всё это на две продольные балки. По законам механики, при такой длине и нагрузке в центре, раму просто сложит пополам на первой же кочке! Это физика, Андрей, а не магия вуду!

Она уперлась руками в столешницу, нависая над чертежом. Её лицо раскраснелось, глаза горели лихорадочным блеском. Я смотрел на неё и ловил себя на мысли, что такой она мне нравится до чертиков. Никакой жеманности, никакого томного взгляда из-под ресниц, которым учат в институтах благородных девиц. Передо мной был боец. Инженер.

И это заводило покруче любого декольте.

— Аня, — я подался вперед, тоже упираясь локтями в стол. Мы оказались нос к носу. — Твоя классическая механика хороша для мостов и паркета. А мы строим вездеход. Если мы задерем раму, как ты предлагаешь, чтобы усилить жесткость, мы поднимем центр тяжести. И знаешь, что будет на косогоре?

— Что? — выдохнула она, не отводя взгляда.

— Мы перевернемся. К чертовой матери. Вместе с котлом, углем и амбициями. И придавит нас этой махиной, как клопов.

— Но если рама лопнет, результат будет тот же! — парировала она, но уже тише.

— Не лопнет, — я наклонился еще ближе, так, что мог рассмотреть золотистые искорки в её глазах. — Мы не будем делать её жесткой, как рельс. Мы дадим ей играть.

— Играть? — она удивленно приподняла бровь.

— Да. Скручиваться. Как позвоночник у зверя.

Я потянулся за карандашом, чтобы нарисовать схему торсионов, которые, конечно, сделать мы не сможем, но принцип объяснить стоило. Моя рука скользнула по бумаге и накрыла её ладонь.

Время споткнулось и замерло.

Её пальцы были тонкими, испачканными в графите, прохладными. Моя ладонь — широкой, горячей, с уже въевшейся угольной пылью.

Меня словно током ударило. Не тем слабеньким разрядом от лейденской банки, а настоящим, высоковольтным ударом, от которого волосы на затылке встают дыбом. Я почувствовал биение её пульса под своей кожей. Частое, загнанное.

Анна вздрогнула, но руку не отдернула. Она смотрела на меня, и в её взгляде спор о жесткости конструкций сменился чем-то другим. Чем-то древним, темным и горячим, что не подчиняется законам Ньютона.

В тишине конторы было слышно только, как гудит пламя в печи и как бешено колотится мое собственное сердце. Запах её духов — что-то цветочное, тонкое, кажется, фиалка — смешался с терпким запахом чернил и сбитня, создавая какой-то дурманящий коктейль. Этот запах бил в голову, кружил, заставлял забыть про уголь, про эпидемию, про Демидова.

Я видел, как расширились её зрачки, поглощая радужку. Видел, как дрогнули её губы.

— Андрей… — прошептал она, и голос её сорвался.

Хотелось плюнуть на всё. Сгрести чертежи в сторону одним движением, подхватить её, посадить на этот заваленный бумагами стол…

«Стоп, Воронов, — рявкнул внутренний голос. — Она племянница Демидова. Она дворянка. А ты кто? Попаданец без паспорта? Погубишь девку. И себя и всех погубишь».

Я с усилием, словно отрывал магнит от железа, убрал руку.

Анна моргнула, словно очнувшись от наваждения. На её щеках вспыхнули два ярких пятна румянца. Она быстро, суетливо поправила манжет на рукаве, пряча глаза.

— Гм… Да, — прохрипел я, прочищая горло, которое вдруг пересохло. — Центр тяжести. Это критично.

— Да, — эхом отозвалась она, нервно хватаясь за карандаш. — Критично. Но… но рама…

— Трубы, — выпалил я первое, что пришло в голову, чтобы сбить это электрическое напряжение. — Мы сделаем раму из труб.

Она подняла на меня затуманенный взгляд.

— Из труб?

— Ну да. Трубчатая конструкция легче и жестче на скручивание, чем сплошной брус. А места соединений усилим швеллером.

Мышление Анны заработало мгновенно, переключаясь с романтики на инженерию. Это мне в ней и нравилось. Она не стала играть в обиженную барышню, она схватилась за идею, как за спасательный круг.

— Трубы… — она быстро начала чертить, её рука летала по бумаге. — Котловые трубы? У нас есть запас бракованных, которые не держат давление, но как несущая конструкция… Андрей, это гениально!

Она подняла голову, и теперь в её глазах сиял чистый восторг открытия.

— Если мы сварим их… ну, или склепаем… мы снизим вес пудов на пятьдесят! И при этом получим жесткость!

— Именно! — подхватил я, чувствуя облегчение. — И котел мы вварим прямо в эту раму, сделав его частью силовой структуры. Как в… — я чуть не сказал «как в болиде Формулы-1», — как в монококе. То есть, единым целым.

— Ты сумасшедший, Воронов, — покачала она головой, но улыбка её была восхищенной. — Ты просто берешь правила и выбрасываешь их в окно. Но, черт возьми, это может сработать!

Мы склонились над чертежом, теперь уже безопасно, плечом к плечу, обсуждая узлы крепления.

— Здесь косынки поставим, — тыкал я карандашом. — А здесь клепать будем в два ряда.

— А маховик? — спросила она деловито. — Куда мы денем маховик? Он же огромный.

— Спрячем под настил. Пусть крутится внизу. Заодно и устойчивости добавит.

Напряжение спало, уступив место азарту творчества. Мы работали, понимая друг друга с полуслова. Я набрасывал идею, она тут же облекала её в формулы и эскизы. Это была симфония металла и мысли.

Я смотрел, как она закусывает губу, высчитывая нагрузку на ось, и чувствовал странную смесь гордости и нежности. Она была здесь, в этой глуши, среди мужиков и вони, и она была счастлива. Она нашла себя. И я, кажется, тоже нашел… что-то очень важное.

Внезапно Анна замерла. Карандаш заскрипел по бумаге и остановился.

— Черт, — тихо сказала она.

— Что такое? Ошибка в расчетах?

— Нет. грифель, — она показала на карандаш. — Сломался. И… — она посмотрела на итоговую цифру в углу листа, подчеркнутую жирной линией. — Андрей, у нас проблема.

— Какая?

— Сталь.

Она развернула лист ко мне. Колонка цифр. Вес труб, вес швеллера, вес обшивки, вес гусеничных траков.

— Чтобы собрать эту твою «трубчатую мечту» и усилить её швеллером, нам нужно сорок пудов качественного сортового проката. А у нас на складе…

— Десять, — закончил я за неё мрачно. — Остальное ушло